12 глава

Будь моей девушкой!

Что? — должно быть, я ослышалась — со мной такое уже бывало.

Будь моей девушкой, — невозмутимо повторяет Юлиан Рупперт, и я в сердцах восклицаю:

Почему?

Потому что ты мне нравишься?

Это вопрос или утверждение? — вопрошаю я, все еще не уверенная происходит ли это на самом деле.

Утверждение.

А мне показалось, что вопрос…

Не знаю, толи я все еще нахожусь в шоке от произнесенных парнем слов, толи лимит моей удивляемости за последние дни превышен вдвое, если даже не втрое, только Юлиановы слова не производят на меня должного впечатления: то есть я не грохаюсь в обморок, не начинаю плясать канкан, выбрасывая вперед свои слегка подмерзшие ноги и даже не покрываюсь предательской краской смущения — ничего.

Смотрю, к тебе вернулся дар речи, — подначивает меня Юлиан, одаривая еще одним профессионально отточенным подмигиванием, а потом вдруг кладет руки на мои плечи. Я напрягаюсь… от непривычного ощущения. — Так даже лучше, — смотрит он мне в глаза. — Так ты согласна быть моей девушкой? Не томи, рыжая. Не рви мне сердце.

Я абсолютно не понимаю, зачем ему это надо, о любви тут и речи быть не может, это любому понятно. Но само предложение лестно — я зачарованно смотрю в его глаза.

Не понимаю, зачем тебе это, — озвучиваю я свою мысль, и Юлиан сжимает мои плечи чуточку сильнее.

Любовь не нуждается в объяснении, рыжая.

Ты меня не любишь.

Ты этого не знаешь! — восклицает парень с горячностью. — Возможно, я давно и страстно влюблен в тебя, просто боялся сделать первый шаг… Думаешь, я просто так выбрал тебя на роль няньки для своего брата?! Не каждому можно доверить ключи от собственного дома и… сердца.

В его голосе столько неожиданного энтузиазма, что я чувствую, как бъется мое сердце: быстро, еще быстрее — стремительно. Поддаюсь его чарам и расслабляю плечи… Он это чувствует и делает последний, крохотный шажок в мою сторону — теперь мы стоим почти вплотную. Так, только держись…

И все равно я тебе не верю, — сиплю я враз охрипшим голосом.

И не надо, просто позволь мне доказать свои чувства… Хорошо?

Киваю, не в силах больше сказать ни слова, и тогда Юлиан склоняется и целует меня в губы. Чувствую, как он сильнее прижимает меня к себе, как проводит языком по моим сомкнутым губам, требуя большего — позволяю, и он углубляет наш поцелуй. Я почти не дышу… только ноги, будь оно все неладно, мерзнут все сильнее и сильнее. Почти не чувствую пальцев.

Почти как клубника, — Юлиан наконец размыкает наш поцелуй и, довольный, проводит языком по своим губам. Зря он это делает на морозе, размышляю я вскользь, только губы обветрятся и пострадают…

Это, должно быть, моя губная помада, — делаю я смущенное предположение и заправляю за ухо прядь каштановых волос.

Нет, это ты моя сладкая клубничка, Шарлотта! — возражает мне парень и быстро глядит на часы.

Опаздываешь куда-то?

Да тут один друг… — мнется он нерешительно. — Впрочем не важно, у меня еще есть пару минут… Можно? — он снова смотрит на мои раскрасневшиеся от поцелуя губы, и я смущенно пожимаю плечами…

Целоваться с Юлианом приятно… Его губы рождают горячий прилив крови к моим щекам, которые горят на морозе, подобно яблокам, его руки, скользящие вдоль моего позвоночника — два восхитительных ожога, заставляющих пальцы на моих ногах неосознанно поджиматься. Хотела бы остановить этот момент и продлить его до бесконечности…

Мне пора, рыжая, — говорит мне Юлиан, касаясь кончиком пальца моих зацелованных губ. И пусть я все еще немного опьянена всеми этими неожиданными нежностями, но я все же нахожу в себе силы сказать:

Я буду твоей девушкой лишь в одном-единственном случае, Юлиан Рупперт…

И в каком же, Шарлотта Мейсер? — вторит он мне с улыбкой.

Я одариваю его наигранно строгим взглядом своих голубых глаз и со всей серьезностью припечатываю:

…Если только ты перестанешь звать меня рыжей!

Договорились. — Он переплетает наши пальцы между собой, и мы покидаем сонное очарование укрытого снегом, словно похоронным саваном, парка, ставшего невольным свидетелем моего сверхневероятного приключения.

Возможно, это может показаться странным, но единственным, чего я по-настоящему боюсь, так это встречи с Алексом и его отцом соответственно — боюсь того, как посмотрю им в глаза и признаюсь, что встречаюсь теперь с Юлианом. Теперь, когда я дала себе зарок завязать с семейством Зельцер и больше никогда не попадаться им на глаза! Не сочтут ли они меня неким модифицированным видом смертоносной чумы, которая, когда не смогла войти в дверь — влезла в окно…

Вот же, говорила мама, — не зарекайся!

После нашего недавнего с Юлианом расставания я два часа мечусь по комнате, пытаясь разложить по полочкам произошедшее, но толи полочек не хватает, толи раскладывать приходилось слишком много — у меня так или иначе ничего не выходит. Видела бы меня сейчас Изабель — ухохоталась бы! К счастью, ее не было дома.

«Давай встретимся вечером и вместе посмотрим кино, — предложил мне Юлиан при расставании. — Я даже приготовлю попкорн. Согласна?»

Я, конечно же, согласилась, и только после его ухода сообразила, что звал он меня скорее всего к себе домой… А возвращаться туда я хотела меньше всего, хотя и скучала по колким Алексовым замечаниям и нашим с ним разговорам.

И вот стою я под знакомой мне дверью, и веки мои нервически подергиваются — хоть бы никого не было дома! Впрочем, когда это мои желания сбывались… Хотя, постойке, именно сегодня-то и сбылось мое самое заветное желание в лице парня, державшего сейчас меня за руку. Но на этом, похоже, моя удача закончилась… Увы.

Если бы я могла, то велела бы Юлиану ходить на цыпочках и говорить еле слышным шепотом, но это его дом и никакого права затыкать ему рот в его собственных стенах у меня нет, а потому я мученически сношу каждое его громогласное бренчание кухонной утварью, вызывающее у меня гримасу почти физической боли. Вот, значит, что такое застенки инквизиции, думаю я в отчаянии! Кошмар.

Может, пойдем уже в твою комнату, — мямлю я в очередной раз, когда Юлиан пытается выудить из кухонного шкафа нужную посуду для попкорна и гремит, что говорится, на весь дом.

Нет, какой же фильм без попкорна!? — веселится мой новоиспеченный парень, устраивая еще большой тарарам. Мог бы уже сразу в фанфары протрубить!

Что здесь происходит? — голос Адриана Зельцера заставляет меня буквально подпрыгнуть на месте. Я мысленно считаю до десяти… пять раз, и только потом оборачиваюсь; они с Юлианом между тем ведут следующий разговор:

Хочу приготовить попкорн. Не знаешь, какая чашка лучше всего подойдет для этого?

Напряженная тишина за моей спиной практически оглушает, и я могу только представить, что там сейчас происходит.

Наконец слышу шаги. Звук открываемой дверцы шкафа, звон посуды…

Возьми эту.

Пап, что у нас тут за концерт?

Ну вот, так и знала не на что мне сегодня рассчитывать…

Здравствуй, Алекс, — это я оборачиваюсь к появившемуся на кухне парню в инвалидной коляске.

Привет, Шарлотта, — отвечает мне тот, и взгляд его так и мечется между мною и Юлианом. Сопоставляет…

Мне страшно смотреть на его отца: как будто бы я дала ему слово, которого, увы, не сдержала… Но прятаться вечно нельзя, и я поднимаю свои несчастные глаза — мужчина смотрит на меня, не мигая.

Шарлотта, милая, раз уж все так удачно собрались, почему бы нам сразу не сделать официального заявления, — Юлиан подходит и приобнимает меня за талию. — Мы с Шарлоттой теперь встречаемся. Сюрприз! — провозглашает он не без самодовольства, и я снова болезненно морщусь. Вот же беда с этими лицевыми мускулами!

Встречаетесь? — переспрашивает Алекс, ловя мой метущийся от смущения взгляд. — И с каких, позвольте узнать, пор? Вчера, если мне не изменяет память — а она меня обычно не подводит! — вы еще не были вместе…

Не были, — все с тем же самодовольством подтверждает Юлиан. — А сегодня вот Шарлотта согласилась быть моей девушкой… Правда, дорогая? — он тянется и целует меня в щеку.

Я так ошеломлена всеми этими «дорогая» и поцелуями в щечку прямо перед его отцом и братом, чего бы я, конечно же, предпочла избежать всеми силами, что, боюсь, выгляжу рыбой, вытащенной из воды и брошенной на пустынном берегу… Открываю рот, но слова упорно не идут.

Она так счастлива, что буквально лишилась дара речи! — насмешливо тискает меня Юлиан за ту самую поцелованную ранее щеку. Я даже не отстраняюсь — не могу. И тут для полного счастья в прихожей раздается голос Франчески, а потом и она сама появляется на пороге кухни:

И что у нас тут происходит? — с улыбкой, медленно стекающей с ее лица при виде Юлиановой руки на моей талии, произносит красивая итальянка. Пальцы моего парня на секунду больно впиваются в мое бедро…

Я знакомлю всех с моей новой девушкой! — с чрезмерной веселостью, так не вяжущейся с общим настроением на кухне, произносит Юлиан. Такое чувство, словно он получает от всего происходящего некое извращенное удовольствие… Только с чего бы? Почему?

С твоей новой девушкой? — вопрошает Франческа с холодным блеском в глазах, который, подобно клинку, пронзает меня почти насквозь.

Да, прошу любить и жаловать, — он посылает итальянке зловеще-предостерегающий взгляд, за который я ему невольно благодарна. Без его защиты мне в этом доме лучше не появляться, это точно.

Адриан, — Франческа поворачивается к своему возлюбленному, полная праведного негодования, которое старательно пытается скрыть, — не пройдешь со мной в библиотеку… Хочу обсудить с тобой одно дело…. наедине.

И прежде, чем тот успевает ответить, Юлиан хватает меня за руку и тащит прочь из комнаты.

Нам тоже есть что обсудить… наедине, — кидает он на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я слышала, что в прежние времена провинившегося солдата проводили сквозь строй, в котором каждый должен был сечь его плетью и все равно, как тот перенесет подобное наказание — выходя в этот момент из кухни вслед за Юлианом, я ощущала себя тем же самым проштрафившимся солдатом, только секли меня не плетьми, а холодными, недоуменными взглядами. И, поверьте, они ранили ничуть не меньше настоящих плетей!

Так и остались мы с тобой без попкорна, — сетует Юлиан, усаживая меня прямо на свою кровать. В любой другой раз подобная вольность заставила бы меня мучительно покраснеть и начать заикаться, словно при встрече со страшным серым волком, но в моем нынешнем душевном состоянии кровать Юлина — это меньшая из всех возможных моих проблем. Они ведь не думают, что я дружили с Алексом только ради самой этой перспективы сидеть на Юлиановой кровати? А ведь Адриан напрямую спрашивал меня об этом — и вот…

Мне надо поговорить с Алексом! — выдыхаю я стремительно, вскакивая с кровати. — Пожалуйста…

Но Юлиан ловит меня за руку и притягивает в свои объятия.

Неужели ты станешь тратить время на моего братца, когда прямо здесь в этой комнате рядом с тобой есть я? — вопрошает он призывным, соблазнительным голосом. Я не успеваю опомниться, а его руки уже пробираются под мой свитер и начинают поглаживать обнаженный живот.

Что ты делаешь? — тоже любопытствую я, начиная нервно похихикивать.

А что я делаю? — самым невинным голосом откликается Юлиан. — По-моему, то самое, о чем мечтат каждая девчонка, находящаяся рядом со мной… Разве нет?

Приступ хихиканья грозит перерасти в настоящий хихикающий припадок, когда дверь комнаты неожиданно распахивается и делает это так стремительно, что буквально припечатывается в несчастную стену за ней — с потолка вот-вот может посыпаться штукатурка.

Ах ты мерзкая, маленькая дрянь! — истерически орет на меня Франческа, швыряя в лицо смятый кусок зеленого шелка, в котором я безошибочно узнаю заимствованное у нее зеленое, вечернее платье. — Думала, сможешь скрыть это от меня? Думала, я не узнаю, как ты тайком пробралась в мою гардеробную и украла одно из моих любимейших платьем? То самое, про которое еще моя мама сказала, что никогда не видела ничего красивее… Так бы и расцарапала твои бесстыжие глаза, мерзкая воровка! — шипит она, вскидывая обе руки и сжимая пальцы на них с таким яростным видом, словно в каждой из них лежит мое трепещущее сердце. — Ты хоть знаешь, во сколько оно мне обошлось? — И тут же отвечает: — В три тысячи евро. А ты превратила его в жалкий клочок туалетной бумаги… — От злости у нее так перекашивает лицо, что я с трудом узнаю в ней прежнюю Франческу Барбиери, которой всегда невольно восхищалась; стискиваю пальцами злополучное платье и только тут замечаю, что рука Юлиана все еще находится под моим свитером, чем он беззастенчиво пользуется, продолжая водить пальцем по моей покрывшейся «мурашками» коже. Я даже не уверена, вызывают ли эти «мурашки» сами его прикосновения или причиной тому то сытое самодовольство, с которым он смотрит сейчас на разъяренную женщину на пороге своей комнаты.

Я уже почти готова начать лепетать извинения, когда Юлиан вдруг подается еще ближе ко мне, утыкаясь носом в мою раскрасневшуюся от стыда щеку, потом втягивает носом воздух, словно кот, учуявший дивный сметанный запах, и произносит:

Франческа, тебя разве мама не учила, что врываться в чужую комнату без стука невежливо… и даже опасно — можно увидеть нечто, не предназначенное для чужих глаз. Не могла бы ты выйти и закрыть за собой дверь… пожалуйста.

В тот момент, признаюсь честно, мне становится жалко ее: ярость уходит с ее лица, неожиданно уступив место растерянной потерянности, словно Франческа не совсем осознавала, где сейчас находится. Она неотрывно смотрит Юлиану в лицо бесконечную, растянувшуюся на вечность минуту, а потом разворачивается и молча выходит из комнаты. Дверь она не закрывает…

Вот ведь вздорная баба, — усмехается мой парень, спуская ноги с кровати и прикрывая распахнутую дверь. — Таким, как она, жизни нет без хорошего скандала. Не бери в голову!

Но она права, — шепчу я, все еще слишком ошеломленная этим неожиданным вторжением, — я испортила ее платье. Мне не следовало слушаться Алекса и надевать его… Три тысячи евро! — стону я с ужасом. — Где мне взять такие деньги, чтобы с ней расплатиться?!

Да брось ты, — Юлиан садится рядом и мягко толкает меня на спину, нависая сверху с самой обольстительной полуулыбкой, — у нее этих платье пруд пруди, одним меньше одним больше, не беда. Она это переживет.

И все же… — От близости его искушающих губ у меня враз ускоряется сердцебиение да и посторонние мысли как-то сами собой вылетают из моей головы.

Перестань думать о платьях, вздорных итальянках и других малоприятных вещах, лежа на моей кровати и благоухая июньской клубникой, — говорит он, прикусывая мою нижнюю губу. — Рядом со мной ты должна думать только обо мне, еще раз обо мне и… снова в сотый раз обо мне… и моих губах на своем теле сообветственно.

Я снова начинаю хихикать — что ж за напасть-то такая! — и делаю это все время, пока губы и руки Юлиана сладко ласкают меня, вызывая тугие спазмы в моем животе.

А кино? — шепчу я полузадушенно, ощущая его руку, подбирающуюся к чашечке моего бюстгальтера.

Кино подождет, — отвечает тот с придыханием. — Разве то, что мы делаем не интереснее всякого фильма?

Возможно, и так, но я пока не готова позволять ему большего, даже если вскипающая кровь ухает прямо в ушах, словно тревожный набат. Вот именно: тревожный набат! Я подбираю ноги и отстраняюсь от вездесущих Юлиановых рук.

Что, тебе не понравилось?

Понравилось. Но это слишком быстро, Юлиан… Я не готова.

Я замечаю мгновенную вспышку недовольства на его лице, которую он умело маскирует озорной улыбкой.

Хорошо, Шарлотта, так тому и быть. Нам некуда спешить… — Он отворачивается и берет пульт от большого телевизора на стене. — Что будем смотреть? Выбирай.

Его поведение заставляет меня почувствовать себя неуютно и я больше не чувствую себя способной на развлекательное времяпрепровождение. Я хочу уйти домой… Хочу остаться одна.

Я не знаю — выбери сам. — И он выбирает. Я не особо вникаю в сюжет, мне даже все равно, что герой постоянно размахивает пушкой, обещая пристрелить каждого, кто к нему подойдет… В моем сознании прокручивается свое собственное кино, состоящее из событий этого странного дня, который в моей отяжелевшей от усталости голове представляется почти что бредовой фантасмагорией — может быть, утром все это окажется всего лишь страшным и одновременно прекрасным сном.

Мне пора, — говорю я, превозмогая зевоту, когда фильм наконец заканчивается. — Отвезешь меня домой?

Юлиан смотрит на меня недовольным взглядом, словно я нашкодившее дитя, нуждающееся в порке.

Тебе ведь этот фильм совсем не понравился, правда? — спрашивает он меня, хотя прекрасно знает ответ. Но я все же кивком головы подтверждаю его догадку. — В таком случае мы должны посмотреть что-нибудь, отвечающее твоим утонченным вкусам, согласна?

Я начинаю возражать, так как устала и хочу спать, но Юлиан все же настаивает на своем, и вот мы уже смотрим что-то веселое, любовно-ванильное и слегка пошловатое, что тоже не является по сути моим выбором, но я молчу и устало улыбаюсь… Примерно на пятнадцатой минуте фильма я проваливаюсь в сон.

И снова просыпаюсь в доме на улице Максимилианштрассе — похоже, пора мне завести здесь свою собственную комнату! — и с ужасом понимаю, что провела эту ночь с Юлианом… ну то есть, не в том, конечно, смысле, что мы… ну вы понимаете, нет, но я банально уснула на его кровати, и он почему-то не разбудил меня. Где он вообще? Комната пуста, и я вижу, что «плюшевым мишкой» мне служило то самое платье… О нет! Хватаю его с кровати и как попало запихиваю в свой рюкзак. Облегченно выдыхаю и иду в ванную, где кое-как привожу в порядок свои взлохмаченные волосы — пора прекращать эти утренние пробуждения в этом до старнности притягательном для меня доме. Притягательном в смысле почти мистического притяжения, которое он имеет на меня — я так или иначе постоянно оказываюсь в нем!

Где же Юлиан? Выходить из комнаты в очередной раз страшно, но я берусь за ручку и… рывком распахиваю ее.

— Шарлотта.

… И нос к носу сталкиваюсь с отчимом Юлиана, который в этот самый момент выходит из своей комнаты. О нет, нет, нет…

Доброе утро, Адриан. — Я впервые называю его просто по имени, и тот смотрит на меня почти удивленно, если, конечно, не брать в расчет четкий оттенок разочарования, который я улавливаю в самой глубине его глаз.

Доброе утро, — отвечает он мне и отводит глаза — лучше мне не знать, о чем он сейчас думает. — Прости… — и быстро проходит мимо, торопясь по лестнице вниз.

Я волоку свое неподатливое тело следом за ним, в кой-то веке заинтересовавшись количеством ступеней, которые мне предстоит пройти…

Раз, два, три, — считаю я на ходу и замираю на половине пути, когда слышу голос Алекса.

И что, много ступеней насчитала?

Пока только восемь, — с кислым видом отзываюсь я, и тот улыбается мне… как прежде. Как прежде! Спасибо, Господи.

Облегчу тебе задачу: их ровно двадцать, — говорит он мне в своей обычной манере. — У меня новая бабочка вывелась, — тут же меняет он тему разговора. — Хочешь посмотреть?

Я с энтузиазмом киваю и пробегаю оставшиеся двенадцать ступеней почти на одном дыхании, но едва мои ноги касаются паркета, как другой голос опять же обращается ко мне:

Ах вот ты где, моя милая! Завтрак почти готов. Наверняка, ты проголодалась… после такой-то ночи, — и Юлиан, а это был именно он, хитро мне подмигивает.

Какой такой ночи, хочется возразить мне, что ты вообще имеешь в виду и даже если в голове у тебя то самое, на что, как я понимаю, ты намекаешь, то ничего ведь не было… да и при Алексе-то зачем. Вместо слов я густо краснею, и вижу, как парень в коляске поджимает свои насмешливо изогнутые губы.

Иди завтракать, — кидает он мне, — бабочек мы можем посмотреть и позже.

Никаких бабочек! — темнеет лицом Юлиан. — Ты знаешь, как я ненавижу этих мерзких тварей, и потому моя девушка не станет даже близко к ним подходить. Ты меня слышишь? — это уже относится ко мне, застывшей между братьями соляным столбом.

Юлиан, — пытаюсь было я урезонить парня, но тот смеривает меня таким яростным взглядом, на который я прежде даже не считала его способным, что все мои возражения враз вылетают из моей головы.

Идем завтракать. — Он хватает меня за руку и тащит в сторону кухни, словно непослушного щенка на коротком поводке. Я бросаю на Алекса виноватый взгляд и наконец стены кухни скрывают его из поля моей видимости.