Эпилог

Два месяца спустя после свадьбы Андрея и Арины.

– Зверюка… Змеища с косищей…. – Дёмка злился, бубнил себе под нос.

Ехал к Шумским, знал, что в их дому найдутся уши какие нето, чтобы в них печаль свою излить. Тронулся с Буйносовского подворья ранёхонько, с солнышком. Вечор снега пали, так лес-то и укрылся белым, украсился. По легкому морозцу ехать ой как весело: кони парком исходят, щеки покалывает, захочешь, а не соскучишься. А вот боярич в злобе, не до веселья ему, чубатому.

Дёмка – шубейка нараспашку, шапка на макушке – коня пустил бодрой рысью, за ним поспевали пять ратников его десятка. Вдалеке уж показалась главка Савиновской церквушки, а стало быть, братка рядом, а с ним и жёнка его рыжая.

Стыдно признаться, но мчал Демьян к Аришке больше, не к Андрюхе. Разговор к ней был…душевный.

Уже второй месяц обретался Дёмка у Саввы Буйносова, за невесту хлестался. Ее и клял сейчас всяко. Ишь, гордая: нос дерёт, ходит павой! Злился, что на него не смотрит. Правда и на других тоже, но разве ж это утешение? Подумаешь, единственная дочка у знатного отца, и что теперь? На кривой козе к ней подваливать? Вот же, докука свалилась!

– Прими, – Дёмка лихо влетел на подворье, сошел с каурого, и бросил поводья холопу.

Сам направился к крыльцу, а навстречу уж и Андрюха поспешал:

– Чубатый, рад тебе. Заходи, согрейся, – Шумской обнял друга накоротко и повел в теплую чистую гридницу.

– Братка, ну говори нето, как у вас с Аришкой? Все ли складно? Почитай месяц не виделись, – Демьян шубейку скинул, шапку уронил и уселся за стол.

– А вот ты сам у нее и спроси, – Шумской улыбнулся, завидев жену в дверях.

– Дёмушка, здравствуй, родимый. Давно тебя не было, – Ариша обняла братца. – Ты смурной. Случилось что?

Дёмка только башкой покрутил – вот как поняла, что не в себе он, а? Уставился на боярыню, полюбовался. Ведь как же похорошела…. Глаза, что самоцветы, щеки белые румянцем окрашены. А и свезло сармату, как есть свезло!

– Рыжая, все-то ты примечаешь. У тебя глаза нечеловечьи. Видно светлые боги наградили даром каким чудным, – уселся боярич на лавку, чубом поник.

Андрей поманил к себе жену, велел устроиться рядом. Хоть и невместно было женщине сидеть за столом с мужами, но для Аришки всегда место находилось, когда Дёмка приезжал.

– Так что у тебя, братка? Беда? Помочь? – Шумской рассусоливать не стал, сразу к делу, а Демьяну вовсе и не того надобно.

– Беда? Смерть! Вот откуль такие девки берутся, а? Гордая аж до трясучки! И ведь не боится никого, змеюка. Ходит так, будто княжна-королевна. Видели бы вы ее – косища змеищей по спине вьется, нос к небу. Тьфу! – завел Дёмка песню свою невеселую.

И ладно бы быстро спел, так долдонил Шумским про боярышню Любу битый час. До тех пор, пока не стали они смеяться в голос.

– Что? Да что вы грохочете, ироды?! Я вам про беду свою … Тьфу! – Демьян отвернулся от тех двоих, уставился в оконце малое.

– А и влип ты, братка, – Шумской утирал слезы смешливые. – Как муравей в смолу.

– Ага, по самые ухи. И ведь зараза такая, подарки берет, а нос всё одно, воротит. Тут намедни Борька Буслаев ей припёр очелье с самоцветами, она взяла, головой кивнула, в рукав спрятала и пошла, – Демьян наново начал бубнить.

А эти двое снова в смех! Дёмке обидным показалось, он и ринулся вон. Аришка насилу за рукав поймала и обратно усадила. Демьян заметил только, что повела бровью тонкой в сторону Андрея, тот понял без слов, кивнул и поднялся.

– Братка, не обессудь, дело у меня есть. Ты уж тут с Ариной побалакай, я скоро. – Жену поцеловал крепенько, Дёмка аж брови вознес.

Это надо же, второй месяц, как окручены, а все милуются. Чудные, как есть, чудные.

Ариша тихонько прошлась по гриднице, прихватила со стола теплый взвар, чарку и пряников. Поставила все на лавку перед Дёмкой, саморучно налила горячего и села рядом. Помолчали обое маленько, а уж потом Арина начала говорить:

– Дёмка, ты не серчай на нее. Не виновата она, что такая.

С тех ее слов чубатый взвился:

– Чего? Это как так-то, рыжая?

– Того, братик. Ты уж послушай меня, а потом сам решишь, правду говорю или вру.

– Говори нето. Чего уж… – сам уставился на Арину, знал, дурного не скажет, ведь не однова уж помогала словом-то.

– Она дочка единственная, любимая. Сыновей нет, а стало быть, ей ответ нести за продолжение рода Буйносовых. Боярин Савва абы кому ее не отдаст, верно? Вот через то она и не девка вовсе, а товар.

– Ты к чему, Аринка? Не разумею я, – Демьян, осерьезнел, подался ближе к боярыне.

– К тому, родимый. Опричь нее все сплошь женихи, да красавцы удалые. Сыновья, да внуки крепких родов. Богатые, сильные. Казалось бы, выбери одного и венчайся. А она… Понимаешь, обидно ей, что выбирают ее не за то, что она Любушка, а за сундук с приданым, за земли и дружину отцовскую. С того и несет себя высоко, знает, поди, что дорого стоит. Потому и неприветлива. А зачем, если все равно в жены возьмут, хучь будь она гадюкой скользкой, – Арина улыбнулась светло.

– Так как же такую полюбить? – На эти слова Дёмкины Аришка вновь засмеялась.

– Ты вот уже и влип. Андрей-то верно подметил.

– Что? Да ты….да я….Да никогда тому не бывать! С ума спрыгнул обое? – Дёмка заколыхался от такой-то несправедливости.

– Правда? А чего ж ты битый час о ней жужжал, чубатка? Поди с большой ненависти? Зацепила она тебя чем-то. А чем, понять ты не можешь. Вот и приглядись к ней, да не как к боярышне, а как к Любаше. Может, уразумеешь чего?

Дёмка снова хотел брехаться в ответ, но язык свой укоротил-прикусил. Аринка еще никогда не подводила, а значит, слова ее мимо ух пропускать не можно, даже если очень странно звучат.

– Ладноть, поверю тебе, Арина Игнатовна. Так что делать? Мне она в жёны позарез нужна. Дед сказал, не стяжаю ее, расплюется со мной на веки вечные. Врёт, поди. Но… Ариша, я отцу обещал род укрепить.

– Понимаю, Дёмушка. Ты вот что, приглядывайся, смотри, чего любит, чего не любит. Ты ведь приметливый, глазастый. Душа у тебя не слепая, почуешь нето. А о подарках…Так ей все несут и всё одно и то же – злато. А ей может…сухарей охота, – рыжая залилась смехом, да не обидным, а добрым.

Дёмка не удержался и загрохотал вместе с ней. Так с рыжей всегда – поговоришь, и на душе светлеет!

– О, как. Вижу, печали твои рассеялись. Уже и с женой моей расселся, уже и смеешься. А ну, двинься, чубатый. Ты хучь и брат мне, но боярыню уж слишком близко видишь, – Шумской не злился покамест, упреждал.

– Да забери сирену свою сладкоголосую. Ить все думки мне смешала! – Дёмка любовался на них…и скрывать не скрывал.

Андрей Аришу к себе пересадил и обнял крепкой рукой. А та приникла, аж глаза прикрыла от радости. Вот ведь…свезло.

– Ладноть, пора мне. Еще до Буйносовых ехать, да службу несть. Я хоть и жених, но в дружине. Пущай на пару месяцев, но повинность несу, – встал, обернулся к Аришке. – Спаси тя, Арина…

– Раненько прощаться начал, братка. Мы тебя с Аришкой проводим до Ивановых лугов, – Шумской на жену глянул весело. – Золотая, хочешь на Буяне прокачу по морозцу?

Ту как ветром снесло с лавки!

– Андрюш, я …да…я быстро! Только шубейку надену и сапожки тёплые!

Дёмка накинул одёжку свою бахвалистую, шапку пристроил и потёк во двор. Шумской только рукой махнул, мол, скоро я, обожди.

На улице солнце, снежное сверкание и морозец бодрый – благодать Руси!

– Дёмушка, еще забыла сказать-то! – Ариша в шубке нарядной сбежала с крылечка к братцу. – Гордые они….ну…как объяснить-то тебе? Удиви ее, заставь на себя инако смотреть, а потом отворотись, вроде как ты ее не замечаешь. И слово дай, если Люба станет тебе женой, ты ни словом не обмолвишься о моей науке. Меня возненавидит и тебе верить перестанет. Услыхал нето?

– Понял, не дурак же какой, – Дёмка смотрела в ясные глаза рыжей, дивился красоте.

– Опять? Братка…говорил уже, – Шумской показался на крыльце, брови свёл.

– Отлезь! Я что враг себе?

Дёмке привели каурого, на него и взлетел голубем. Пождал, пока Андрей устроится на Буяне, поднимет на конь Аришку. Затем и тронулись. А ехали-то весело! Дёмка балагурить принялся, Аринка поддакивала шутейно, а Андрей на жену смотрел, улыбался, как малолеток. С того Дёмку наново опалило завистью, но и радостью за родных-то. Вон ведь как у них…

Распрощались у Ивановых лугов, и Дёмка со своим пятком направился на службу. Приехали засветло – путь-то гладкий. Демьян коня передал на руке холопа, а сам направился во двор. Поздоровкался с Буслаевым и бояричем Соболевым – обое такие же как и он, горемыки. Женихи. Тьфу, зараза!

Пока балакали меж собой, обсуждали коней, да луки новые, во двор вышла боярышня Люба. Дёмку скосорылило поначалу, ведь имя-то какое – Любовь. А по роже и не скажешь!

С той злости опомнился – Аринка-то велела смотреть, да примечать. Ну, делать нечего, стал пялиться на боярышню. Смотрел, смотрел, и досмотрелся.

Приметил, что брови у нее вразлёт, коромыслицами, глаза как небо грозовое – серые, то ли с просинью, то ли с прочернью. Коса знатная русая. Щеки гладкие, а губы алые. А еще ножка маленькая. Так-то глянуть, на Дёмкину ладонь аккурат встанет. И ходит красиво…. Стать держит. Ступает мягко, как кошка крадется…. Опомнился уже тогда, когда сожалеть начал о том, что под шубкой ее ничего не видать. Округло ли? Тьфу…бесова девка!

Люба тем временем остановилась у резного столбца, снег смахнула, голову к плечу склонила, вроде как любовалась чем-то. Дёмка приметил цветок резной. Подумал еще – вот дурёха, цветы любит.

С той мыслью проходил целый день. Пока рубился на мечах с новиками, все думал. Пока умывался – мыслил. А пришло время вечерять, так и совсем с ума двинулся.

Припомнил кое-что и бегом на конюшню! Там, в пахучем сене, в теплом уголке нашел желтый какой-то цветок: взрос в тепле-то, качался одиноко, головкой клонился к земле. Дёмка, не долго думая, сорвал, схоронил под кафтаном и пошёл урядно в боярскую гридницу: Савва Буйносов всегда к трапезе ждал. Чай бояре, не ратники.

В сенях столкнулся с боярышней, вздохнул поглубже и как в прорубь сиганул:

– Здрава будь, Любовь Саввишна.

Та остановилась и приветила урядно, отозвалась на Дёмкины слова:

– Здрав будь, боярич.

– Прими, не побрезгуй. Подношение небогатое, но сердечное, – вытащил мятый цветок-то и сует ей в руки.

Любочка брови вознесла, уставилась на желтое чудо, аж губы алые приоткрыла. Пока Дёмка на них смотрел, паразит, Люба взялась за тонкий стебелек, приняла дар чудной.

– Откуда? Зимой-то… – и на цветок пялится, дурка, нет бы на Дёмку посмотреть.

Тому жуть как любопытно было узнать – глаза-то с просинью или с прочернью? Замешкался, и ляпнул первое, что на ум пришло, а пришло-то и вовсе несусветное:

– Для тебя хоть звезду с неба.

Люба взглядом обожгла так, что Дёмка дышать перестал. Подумал только – вот так девка…. Огонь блескучий.

Боярышня опомнилась первой, поклонилась:

– Спасибо на добром слове, – и пошла от Дёмки-то.

Чубатый взвился! Опять укусила змеища, да больно… Ведь от души дарил, а она опять гордость свою выпячивает.

За столом сидели вчетвером – боярин Савва, Буслаев, Соболев и Дёмка. Разговор шёл деловой, больше военный. Чубатый-то слушал в пол-уха, мыслями куда-то провалился… После только разумел – у Любы-то глаза с просинью.

С тем и спал, а во сне чего только не узрел. И цветы желтые, и косу русую, а более всего губы алые. Проснулся – в голове аж гудело! Перекрестился, умыл лицо водой холодной и во двор. Морозец-то все дурное из головы выкинет. Не даст на месте стоять, бездельничать и скучать.

Службу несли до дневной трапезы, а потом уж отдыхали стоя на подворье, аккурат у крыльца. Только начали балагурить с бояричами, а тут Люба. Дёмка припомнил Аришкину науку и нос от нее отворотил, вроде как не интересна она ему. И вот хоть верьте, хоть нет, но прямо загривком чуял ее взгляд. С того малёхо взбодрился.

Тут как по заказу девчатки шли мимо – славницы. Да такие румяные с морозу, голоса звонкие, улыбки белые. Дёмка шапку-то заломил, и давай посвистывать, бровями играть. Девушки остановились, засмеялись, да и начали шутейный разговор с пригожим Дёмкой. А тот, болтать-то болтал, но будто тянуло его туда, где Люба стояла. Все обернуться хотел. С того слегка и изумился. А после и обомлел, когда спиной почуял – ушла боярышня-то. Как такое возможно?

Вечерним временем снова наткнулся в сенях на гордячку, трепыхнулся – его поджидала?

– Здрав будь, боярич, – голос-то недобрый. – Ты, смотрю, всем подряд звезды-то с неба сулишь?

– Нет, не всем. Токмо красивым, – сказал и себя укорил за дурные слова.

– И что, верят тебе?

– А что ж не поверить? – улыбку на мордаху накинул, вроде как, бахвалился.

– Все чубатые вруны. Не люблю таких. – Снова укусила, змеища.

Дёмка и осерчал!

– А мне не по душе гордячки. Вроде девка, а вроде и нет. Смахни с нее гордость-то, так под ней и нет ничего, окромя тулова, да башки с двумя ушами.

– Вона как? Так чубатые-то токмо чубом и хороши. Срежь его, а там и не башка вовсе, а чугунок пустой, – Люба глазами сверкнула, ослепила Дёмку, опалила.

Уж неведомо, что за бес в боярича вселился, а только разум он обронил, хватанул Любашу-то, к стене прижал и поцеловал так крепко, что сам сомлел. Думал наказать, рот ей залепить, змеище гордой, а вон оно как вышло…

Девушка трепыхнулась было отпихнуть его, но руки-то ему на грудь и уронила… А там уж обоих искрами посекло. Ведь забылись совсем! В сенях-то кто угодно мог приметить. Опамятовали обое, когда услыхали шаги: холопка шла на стол ставить.

Дёмка боярышню отпустил, шагнул от нее, хотел слово сказать какое ни есть доброе, но припомнил Аришкину науку.

– И ничего такого нет в тебе… Девка, как девка, – молвил, дурилка, повернулся и забыл куда идти.

Поплелся на крыльцо в одном кафтане, во двор сошел, а уж там за голову хватился – что ж такое было-то, а? Так и не разумел. Схватил пригоршню снега и в лицо себе кинул. Провздыхался. Только вот на губах-то будто мёд остался. Змея-то оказалась не ядовитая, а сладкая.

С того дня и пошло-поехало! Дёмка от Любы нос воротил, Люба при Дёмке нос задирала. Нашла коса на камень… Одно худо – когда Люба рядом проходила, Дёмке все чудилось, что у него по спине горсть муравьев шастает. До того ее чуял, что слов нет. По ночам на лавке метался, сны дурные смотрел и все о ней, о змеище!

Так промаялся недели три, дурилка, пока не уразумел – нравится. Нравится до обомления. И света не взвидел… Обидел девушку-то, дурным словом наказал. И как быть?

Одним утром – снежным, серым – проснулся, сел на лавке, кряхотнул, как дедок старый, и решился:

– Никишка! Подь сюды.

Когда холоп в ложницу взошел, Дёмка и велел чуб ему резать, да не абы как, а ровно. Серчал, да сулился бедолаге нос отпахать, ежели криво будет. А Никишка-то что? Взял и смахнул красоту Дёмкину. Вроде как и урядно вышло.

Демьян повздыхал, лапищей своей потрогал стриженый лоб, оделся и пошел. Да шел-то не абы куда, а Любашу искать. Чего уж теперь-то… Виниться надо.

Она вертелась у крылечка, словно дожидалась кого-то. Демьян и думать не стал, шагнул близко, взял за руку и потянул меж хоромцев и сараек. И вот ведь чудо – она шла за ним покорно, даже руки не отнимала. Уж в глухом месте отпустил, обернулся к ней и шапку стащил с башки:

– Видала? Теперь вралём ругаться не будешь? – а сам в глаза ей взглянул и потонул совсем.

Любаша обомлела, сама на него уставилась и…улыбнулась. Боярич аж задохнулся – ведь в первый раз улыбку-то на ней видел. Красиво-то как…

– Смахнул? – спросила и стоит, глазами сияет.

– А то не видишь?

– Вижу, – шагнула поближе. – Дём, я гордость смахну, токмо… не знаю как. Привыкла.

– Так и я к чубу привык, Любаша, – качнулся к ней, обнял и к себе прижал. – Обидел тебя, так не сердись. Себя не помнил, опалило меня с того поцелуя. Забыть не могу.

Любаша обняла его в ответ, голову на грудь широкую положила и молвила:

– Вот и не забывай, Дём. А чуб отрасти наново, ладно? Ты с ним красивый очень.

– Отращу, если пообещаешь.

– Что?

– Улыбайся почаще. Красиво.

Так и стояли обнявшись….

***

Снег той зимой обильно падал, землю крыл белым, с того все и виделось чудом. Грязи, да пыли не видать, одно только светлое.

Жаль в жизни так-то нельзя, укрыть все дурное белой холстинкой, да забыть о плохом. Судьба-то по-разному ложится: кого привечает, кому кукиш бесовский суёт под нос. А когда и так, и эдак.

Вон Шумскому с Аришкой повезло! Одарила их жизнь любовью, да счастьем. Деток здоровеньких выделила.

Первенец аккурат в июле появился – Глебом назвали. И такой крепенький вышел – весь в отца. Очи чернявые, кудри вороные, характер сарматский. А вырос и стал, как отец, сотником. Уважали его – умный, да сильный.

Вслед за ним дочка в свет пришла, порадовала родителей – Оленька. Глазки светлые, волосики темные. Выросла красавицей, многих парней присушила, а выбрала думного боярина: в Городище поселилась, важной птицей стала.

Потом еще сынок, тот уж с рыжинкой! Все говорили, что характером-то в дядьку Демьяна пошёл – игреливый. Морем болел, с того должно и стал знатным ладейщиком. Вон ведь как!

А уж под седины Судьба наградила Шумских доченькой-пташкой. Юленька…. В мать пошла. Светлая. Так и прожила светло, нашла любовь, будто с мамки жизнь срисовала.

Андрей-то из Савиново городище большое взрастил. Крепость неприступную. Все княжну свою золотую берёг. Эх…

Дед Мишка помер счастливым – сидел с Глебом-внучком на лавке по осени, слушал, как тот по складам читает, уснул и не проснулся. Улыбался во сне-то. Видать, светло ему там было.

Воевода Фрол в бою погиб. Уж старый был, но ушел геройски. Вся сотня почёт оказала! Князь и тот приехал отпевать…

Машутке не так свезло, как Шумским. У нее двое детишек ушло из пятерых. Но боярыня боевая – не сдалась. Не согнулась. Выжила.

Дёмка на Любаше женился. Ох, вот у кого в дому было весело, так у них. Детей аж семеро, но и там не без потерь. Тоже двоих Бог прибрал. Дёмка воеводой стал после отца. Справно сотню свою водил, чубатый.

А жили дружно, молодых лет не забывали, сплотились и выстояли. Судьба судьбой, а и люди кое-как могли ее перекроить, перебодать. Вместе-то проще. Где бедой поделишься, где радостью, вот тебе и отрада.

Только любить надо. Беречь своих-то.

А соверенов блеск златой

Лишь привлечет красавиц жадных

Нет опыта, как у иных