Глава 20

– Сармат, а сармат, ну и морда у тебя, – Дёмка потешался над Шумским с самого утра. – Чего ты по сторонам-то зыркаешь? Привезут поди, невесту твою рыжую.

– Отлезь, докука! – Андрею бы радоваться, ведь свадьба нынче, а он все волновался, боялся, что Аринка не приедет.

Уж отправил за ее обозом ратников своих, хоть и не по уряду, выслал дозорного за ворота – а ее все нет и нет! Сам уж готов был лететь намётом, но ехать навстречу в день венчания дурная примета для невесты, а потому Андрей себя сдержал, только зубами скрежетнул.

– Отлезь? Не, даже не проси, – Демьян поправил на себе богатый кафтан, заломил высоко шапку. – Когда еще доведется Гарма-то посмотреть в страхе, а?

Небо с самого утра серело, солнце спряталось, укрылось. Однако день теплым выдался, аккурат для свадьбы. А коли дождю должно случится, так то примета добрая, значит, будет у молодых дом – полная чаща.

– Дёмка, что так долго-то? – Шумской в жениховском кафтане смотрелся соколом! Вот если бы еще бровь не гнул аки бес, так и совсем красавец.

– Андрюх, да уймись ты. У девок всегда так, раскрылетятся и бегают, а так чтоб собраться разом, никогда. Небось, плат какой забыли, или ленту не туда воткнули.

На Савиновском подворье кутерьма: холопы с ног сбились, ставя столы, таская бочки с бражкой и угощения в больших мисах и на блюдах. Стол готовили знатный! Боярин Глеб Шумской не поскупился сынку на свадьбу-то. Даже боярыня Агафья прибыла вечор, да привезла для будущей невестки богатую шубейку с соболиным воротом и новую кику, расшитую крупным жемчугом.

– И то, сын. Чего ты маешься? Прибудет твоя ненаглядная, дай срок, – Боярин Глеб положил крепкую руку свою на плечо Андрея. – Кто ее украдет, сам помысли? Гарма-то все опасаются и не напрасно. А и молодец ты, Андрейка, навел страху на все воеводство.

После слов отца Шумской и вовсе ликом счернел, знал, поди, есть кому и для чего красть птичку его золотую, княжну-невеличку.

– Едут!! Едут!!! – холоп в длинной чистой рубахе влетел во двор.

Андрей в один миг подскочил к вестнику, кинул ему золотой, и прокричал Дёмке:

– Становись нето, балбес чубатый!

Демьян с тех слов Андрея ухохотался, но место свое у ворот занял урядно. Холоп так и стоял посередь двора, пялился на золотой: такой-то деньги отродясь ему не перепадало.

Из хором уже валили родные – боярыня Агафья в нарядном одеянии, за ней братья Шумского – Севка, да Славка – с женами-детьми. За ними дядьки-тётки, почитай весь род – большой, крепкий. Боярин Глеб уместился опричь Андрея, выпрямил спину, плечи разворотил широкие.

Андрею тот сыр-бор не по душе был, отдали бы Аринку и более ничего не надо, но умом знал, случись что, так вот она, опора, да надёжа – семья. А стало быть, надобно обряд соблюсти, не обидеть близких.

Позади семейства встали урядно челядинцы. Тут как по задумке и солнышко на небо вылезло, озолотило подворье богатое, зажгло огнями каменья и червонное шитье на одежках бояр.

А за воротами-то что творилось, мамочки! Вся полусотня ратников с женами-детьми выстроилась – всё Савиново пришло поглазеть на свадьбу Гарма. Да не с любопытства. Боярин-то дюже справный – ведь любит его удача! Водит хорошо, добыча с ним славная, а через то ему и почёт, и уважение от служивых.

Вон уж и обоз показался! Конные опричь возков, одеты богато, нарядно. Впереди всех воевода. А как инако? Ведь Шумской ему внуком стал через Демьянку-то, щельмеца.

Андрей лица не сдержал, просиял улыбкой белозубой, когда увидел в нарядном возке Аришку. Она хоть и смотрелась, как куль с мукой – лик белым платом закрыт, летник золотистый – а все одно, узнал ненаглядную.

– Братка, ты лучше улыбку-то с лица снеси, инако я порты обмочу от смеха, – Дёмка шутканул, но глазами подобрел, когда увидел эдакое чудо.

– Дём, обмочи. Глядишь, и я посмеюсь, – Андрей говорить-то, говорил, но смотрел только вперед, туда, где на возке сидела невеста.

Обоз остановился у ворот, нарядные гости посыпались, что горох – кто с коней, кто с тележек. Забегали челядинцы – лошадей принять.

– Ты, сын, стой и грудь колесом гни, вот и вся твоя работа, – Боярин Глеб поманил жену.

Агафья чинно встала рядом и началось! Два рода друг перед другом хвастались нарядом и статью. Вон тётка Андреева – Евдокия – голову так задрала, что едва могла смотреть на новую родню. Севка Шумской, даром, что больной, но выпрямился и брови вознес, мол, дайте-ка гляну, кого там принесло.

Медведевские ответили тем же: кто нос задрал, кто ухмыльнулся гордо. Одним словом – свадьба.

Аринку с возка свёл дед. Взял за руку и потянул за собой – самой-то ей тяжко было. Плат на все лицо, того и гляди рухнет, не глядя под ноги.

Вперед вышли Машутка с дальней сестрой своей Настасьей. Девушки по обряду глаза потупили и поднесли молоденький куст калины* дружке жениха. Дёмка не оплошал, принял свадебное деревце, откликнулся подружкам невесты серебряной деньгой.

За воротам галдеж и смех, посвисты и прибаутки. Люди радовались громкой свадьбе! Кто-то уж потёк к церкви, занять место вперед толпы, чтобы видеть все лучше других.

Дед Мишка завел в ворота Арину, поклонился урядно. За ним склонилась и внучка.

– Здравы будьте! И ты жених и вы, люди добрые. Примите к себе невесту, боярышню Арину Игнатовну. Отдаю вам самое родное и дорогое, так берегите, глаз не спускайте, не невольте, работой не гните. – И слова, вроде, привычные, но после них многие девки взрыднули. С того все и обрадовались – ведь рыдать-то на свадьбе к добру.

– Здравы будьте! И ты невестушка и вы, люди добрые. Примем, беречь станем пуще вашего, – боярин Глеб взял Аришкину руку, подвел к Андрею. – Прими сынок.

Шумской не долго думая, ухватил рыжую за ледяную ладошку, сжал крепко дрожащие пальчики:

– Принимаю!

Все выдохнули, народ за воротами закричал радостно. И пошли к церкви – впереди Андрей и Ариша, а уж за ними все по уряду. И ведь вот что отрадно – солнышко-то полыхало, будто благословляло!

В церкви людно, гудёж такой, что поп Виталий морщился. Ведь святое место, и шуму тут быть не должно иного, кроме как Божьего слова.

Однако ж, все умолкли, когда молодые стали под венец. Поп начал обряд творить…

Шумской думал токмо об одном – как бы в глаза Арине заглянуть, понять, не сомневается ли, не печалит ли ее свадьба. Руку ее отпустить пришлось, смотреть только перед собой. Но пташку свою он чуял рядом. Вот вздохнула, а вот ближе придвинулась, теплом обдала. С того в голове его шумело, сердце трепыхалось похлеще, чем перед боем, а сам он, стоял будто в тумане. Дышать забывал…

– Нарекаю мужем и женой… – Только после этих слов Шумской вздохнул глубоко, словно свершилось самое главное, важное в его жизни.

Арину отдали, признали пред Богом его вечной спутницей, а стало быть, никто и никогда не отнимет у него эту птичку малую, душу его бесценную.

С непривычным трепетом поднял край плата, что скрывал дорогое личико, и коснулся нежным поцелуем мягких губ Арины. Она ответила робко, будто дрогнула. Тем и пробудила в Андрее извечное мужское – моя!

Толпа загомонила наново! Отец-то Виталий попытался журить за шум неурядный, но кто ж слушал? Как повалили из церкви, как зашебутились! Народ кричит, просом закидывает молодых. Родня хоть и идет чинным порядком, а все одно – сбивается. Уж очень отрадно все сошлось-свершилось.

Солнце вон хлещет, будто рекой льется, листья золотятся, небо синеет глубоким цветом и дух такой, который только по ранней осени бывает: прохладный, терпкий и хмельной, не хуже, чем в окаянном мае.

А уж когда добрались до хором, тут совсем весело стало. Людям за ворота выкатили бочки с бражкой и вином, а значит гулять всему Савиново ночь напролет!

Андрей горстями кидал деньгу в народ, тот ловил и голосил довольно:

– Щедро, боярин! Любо!

За женихом и родня расстаралась, приветила ратников местных серебром. Подлетки шустро ползали меж поживших, собирали монетки. Прятали, кто за щеку, а кто в ладошку. Ох, и радостный торг будет скоро! Пряников медовых, да бусиков девчачьих набрать, себя удоволить.

В хоромах за столами богатыми поначалу-то тихо было, урядно. А вот после второй чарки и завертелось! Семьи хоть и породнились, а все одно – стенка на стенку. Кто-то одно припомнил, кто-то другое и пошла перебранка, да не злая, а шутейная. Тётка Евдокия смеялась так писклявенько да живо, что опричь нее все хохотом заходились. Воевода Фрол балагурил громко, с того всем и стало понятно, в кого внучёк чубатый пошел: кровь-то не водица.

Пришла пора третей чарки, под нее особый обряд – плат с невесты тягать. Мамка Житяниха и боярыня Ксения встали да и пошли к молодым – сидели во главе стола, как и должно. С приговором и стянули платок.

Андрей уставился не жену…. Ариша зажмурилась от света, но сразу же к Шумскому взглядом метнулась. Тот обомлел: глаза огромные, печальные, испуганные. Он и не сдержался, заговорил, а ведь невместно!

– Ариша, что ты? – Она только головой покачала на его слова.

– Я боялась, что ты раздумаешь, Андрей… Всю ночь металась, сны дурные видела, – и заплакала…

Тихо так, без голоса. Только слезы текли по щекам. Родня приметила и обрадовалась! Знак хороший, когда невеста рыдает на свадьбе, да не напоказ, а тихо, от души.

Андрей утешать не стал – слов не нашел – просто опустил руку под стол и взял ее пальчики в свои, сжал крепко. С того Арина рыдать перестала и посмотрела светло. Глаза, что осенняя речка, да весенний листочек в ней…

– Горько, ой горько-то как! – Дёмка чарку свою поднял. – Целуй нето, невесту, братка, а то вино в глотку не лезет!

Пришлось вставать и троекратно целовать Арину в щеки. Шумской про себя сокрушался тому обычаю – ведь целовать хотелось иначе, да и не при всех. Аж бровь грозно вскинул, до того не любил сборищ шумных.

А свадьбе-то что? Им бы только веселиться, да пить. Вон уж и пляски затеяла молодежь. В больших хоромах-то можно! Шум, дудки пищат. В открытые окна гомон людской – гуляет Савиново.

Шумской все на Аринку смотрел. Кика женская уж очень к лицу ей была. Ладно облегала головку золотую, скрывала косу, Только на стройной белой шее из-под бабьего убора виден был малый завиток. В него взглядом и упёрся, дурной. Все хотел нагнуться и поцеловать…

– Андрей, – шептала Аринка, – я просить тебя хотела.

– Все, что пожелаешь, золотая, – и на завиток смотрел.

– О дедуле. И Гарме. Деда мой один совсем…так…

Шумской и договорить не дал:

– Заберем.

– Спаси тя, – голову нагнула, будто кланялась.

С того Шумского проняло и в злость кинуло:

– Арина, не смей. Ты кому голову клонишь? Кому спаси бо говоришь и за что? Муж я тебе. Твой. Одно мы с тобой, разумеешь? О деде твоем уж подумал, хоромцы малые срубили опричь нашего дома. А не захочет, так пусть тут живет.

– Не ругайся, любый, – улыбнулась рыжая. – Я никогда еще женой никому не была, так откуда мне знать, как благодарить и что просить.

Как благодарить? Андрей точно знал, но рассказывать о том при всех не пожелал. Мысленно только позлился на шумных гостей, которые преградой невольно стали меж ним, Аринкой и крепкой, широкой лавкой, что велел он поставить в большой ложнице.

– Никак не проси. Говори и все, – и руку сжал ей крепко.

– И не откажешь? – Аринка сияла улыбкой, от которой Шумского кидало то в жар, то в холод.

– Сказал же, все, что захочешь.

– Тогда разреши Буяна кормить. Я не испорчу! – Аринка глаза сделала до того просительные, что Андрей не сдержался.

Склонил все же голову и поцеловал рыжую прядь. Гости и не заметили неурядности – галдели, да смеялись.

– Про Буяна говоришь, а обо мне ни слова. Золотая, ты извести меня хочешь? Разрешу, куда я денусь.

Ариша после жаркого поцелуя румянцем залилась, но глаз от мужа не отвела:

– Тогда еще попрошу… поцелуя. Вот такого-же. – Вмиг получила, да еще какой!

– Арина, ты бы сидела смирно. Инако придется мне народ смешить. Ухвачу и унесу подальше. И уже сам буду просить, но не о Буяне. Верь, – Шумской высказал, и принялся искать глазами Дёмку.

Тот, оглоед, вертелся возле статной дочки боярина Арсения из Шумских. Выхаживал перед ней индюком надутым, зубы скалил и чубом хвастался. Однако приметил, что братка глазами высверкивает, подошел незаметно к молодым.

– Чёго тебе, жених? – и склонился над плечом Андрея. – Шепчи нето.

– Гостей-то удержи*. Понял? – Шумской знал, что Дёмка токмо рад будет набедокурить.

– Чего не понять? Понял, – и в хохот. – Терпи. Недолго еще. Вон, как батька мой начнет головой никнуть, так я и крикну вести*.

Андрей кивнул, да и остался сидеть, ждать, когда свадьба с радости бражной уж перестанет смотреть на молодых, обсуждать и улыбаться. Сидеть долгонько пришлось – боярин Аким хоть и серьезный мужик, не шебутной, а пить здоров был! Чарка за чаркой, а голова все не опускается. Пришлось наново Дёмку звать, да просить, чтобы тот батьке подсунул чарку поболее.

А Дёмке-то что? Взял, да подсунул! Акима и срубило, словно топором, а там уж чубатый расстарался, заорал, заблажил, что пора молодых весть.

Гости стадом собрались, скучились и с шутками, да намёками повели Андрея и Аришку в ложницу, и там Дёмка не оплошал, после поклона молодых гостям, впихнул обоих в дверь, прихлопнул, встал враспор в сенях и давай брехаться с теми, что лезли подглядывать. Может и не сдюжил бы, не удержал, но Машутка вынырнула и встала плечом с братом – блажила, что есть мочи, не пускала.

Ухохотались все, от смеха едва не обессилев, но ушли допивать, доедать, бедокурить.

В ложнице свечки мерцают, кладут на стены пляшущие тени. По углам бочки с просом и пшеницей – по обряду. На лавке широкой шкуры новые, белой холстинкой прикрыты. В стенных бревнах стрелы понатыканы, на них калачи нанизаны. И тишина… Будто издалека слышны крики гостей, дудки и кутёж свадебный.

Шумской обернулся к Аришке, та стояла смирно, только вот глаза на пол-лица, и на мужа смотрит, будто ждет чего-то.

– Арина, дай хоть обниму… – Шагнул к ней, руками оплёл, тиснул к себе крепко и тогда уж только улыбнулся. – Знал бы, что так долго ждать тебя придется, точно умыкнул. Свёл бы под венец и без всяких там постов и мамок.

Смех рыжей пробрал Шумского до самых глубин – тихий, счастливый и до того ласковый, что хоть рыдай.

– Жаль, не умыкнул, любый. Я бы сама к тебе в руки из окошка прыгнула, – обняла за шею нежными руками, – Я не знала, что так тосковать о тебе стану…

С тех слов Андрей будто полыхнул. Одной рукой держал Аришку, вторая потянулась к бабьей кике, смахнула на пол убор с жемчужной понизью, открыла золотые косы, туго окрутившие* голову любимой. И залюбовался! Какая кика? Зачем каменья и жемчуг, когда такая вот корона на ней: золотая, теплая, душистая.

– Арина, ты ли? Себе не верю, что моя ты теперь… Со мной, – голос дрогнул, пошел гулять по жилам горячей волной. – Рада ли?

– Зачем спрашиваешь такое? Рада? Слово скудное, всего не говорит, – Аринка глазами потемнела, сверкнула горячим чем-то, дурным. – Что ж медлишь, Андрей? Поцелуя дождусь?

Дождалась того, что Шумского словно с цепи сорвало. Заметался руками по жаркому телу ее, едва летник на ней не располосовал. Поцелуи сыпались, что горох, жгли пьяной страстью. С того безумия оба и не поняли, как на лавке оказались, будто швырнуло туда.

И слова не сказать, да что там, вспомнить бы, как говорить надо! Ласки и не ласки вовсе, а казнь сладкая. Андрей в пылу сжимал рыжую сильно, крепко, следы оставлял на белой гладкой коже. Она сама отвечала едва ли не сильнее.

Лавка-то сдюжила, крепкой оказалась, видать холопы на совесть сработали. О том оба уже смеялись, когда вздохнули и думать смогли снова.

Андрей целовал, да стягивал с ножки сапожок, что остался на Аришке одиноко – остальные-то одежки ободрал, да раскидал по полу.

Аринка – одна коса распущена, вторая еле держится – никогда еще не виделась Шумскому такой-то красивой. Горячая, отзывчивая на ласки – погибель сладкая.

– Ариша, как ты бусы-то спрятала? – Андрей ласкал грудь белую, видел подарок свой сердечный. – Как Житяниха проглядела?

– Заболтала я ее, Андрюш, отвлекла, а сама бусы навесила и под летник спрятала. Не могу расстаться с ними, хоть режь, – вздыхала Аринка, радуясь бесстыдно мужниной любви.

– Мне подарок сделаешь, золотая? – спросил, а ответить-то не дал, залепил губы жарким поцелуем.

– Все, что попросишь.

– Сына попрошу.

Арина просияла, улыбнулась:

– Подарю, любый. Подарю…

И снова омут сладкий, откуда только силы брались…

Уже много погодя, опомнились! Холстинку-то не повесили в окно, а гости, поди, ждали. Шумской ножом себя и порезал чуть выше запястья, обагрил кровью обрядную ткань, да и вывесил за ставенку.

Со двора гул, крики, хохот! Дёмкин голос громче всякого – орал, что надо еще бочку с бражкой катить ради такого-то дела.

Андрей с Аришкой тех криков и не слышали…

Уж под утро, когда золотая уснула, прижавшись тесно с мужу, Андрей вошел в разум и упёрся взглядом в икону, что в углу висела. Задумался о бренном, и о высоком. Молвил мысленно благодарность Всевышнему за все скопом: за Арину, за жизнь, за счастье.

Ариша во сне трепыхнулась, положила маленькую ладошку на грудь к Андрею, и он понял сей миг, разумел и принял простое – вот тут она, душа его, горит ясно и ярко под малой ручкой, трепещет и живет для того, чтобы вот эта рыжая невеличка была счастлива с ним вовек, давала жизнь и ему самому, а вслед за сим и сыну, что обещала подарить.

Вот так-то…

_____________________

На Руси свадебным деревом считался калиновый куст. Наши предки играли свадьбы, как правило, осенью, когда был уже собран урожай, а все летние работы, связанные с землей, завершались. К этому времени калина покрывалась гроздьями ярких ягод, которые были способны украсить свадьбу. Куст маленький, молодой. Потом его сажали в землю.

«Удержать гостей» – Андрей имеет в виду проводы молодых в ложницу. Гости пьяные и веселые не отказывали себе в удовольствии провожать молодых долго и со вкусом. Иные и в ложницу лезли, смотреть, как улягутся. Повинность дружки жениха – не пускать наглецов.

«Крикну вести» – объявить, что молодых пора провожать опочивать.

После свадьбы девушка уже не могла плести одну косу. Волосы разделяли на две части и плели две, что означало пару. Косы туго окручивали вокруг головы и прятали под кику. С того и пошло – окрутить, значит, поженить, соединить.