Глава 19

– Машуля, Аринушка, сочтёте все, и мне доложите. А не успеете до вечера, и не надо. И так уж помогли, долгокосые. Аринка, ведь последняя у тебя седмица перед свадьбой! – Боярыня Ксения в хлопотах с новью совсем уж отошла. – Вот то и будет ваш последний урок. Все, чему я сама была обучена, передала.

Средь страды отметили тихо сорок дён по Фаддею, и готовились к свадьбе. Чай, своя Аринка, не чужая. Семья. Вон Шумской с Дёмкой побратимы стали – крестами обменялись.

– Матушка-боярыня, мы уж расстараемся, – Аринка уже подобралась бежать, Машутку прихватила за рукав, но Ксения остановила.

– Маша, ты иди, дочка. Поговорить нам с Аришей надобно.

Когда за Машкой с треском дверь прихлопнулась, боярыня обратилась к рыжей с речью материнской, инако и не скажешь:

– Арина, матери-то нет у тебя, так научить хочу …. А можа уже и не надо, а? Девка ты али как?

Арина румянцем покрылась. Еще хорошо, что летник плотно прикрывал от шеи до пят, инако, Ксении стало бы заметно, что полыхают от смущения не токмо щеки.

– Ага, – вдумчиво гукнула боярыня. – Ну, тогда надейся на доброту жениховскую. Пожалеет, себя порежет, и кровью холстинку обагрит. А ежели нет, то стыд перед людьми сама станешь несть.

Аришка смолчала, не ответила боярыне, все ждала, когда она серчать начнёт, да выговаривать, а попрёков и не было.

– Что, думаешь ругать зачну? Стыдить? Надо бы, но я сама не без греха. Когда мы-то свадьбу с Акимом играли, я уж тяжёлая была. Похвалить, не похвалю, скажу токмо, что по-бабьи я тебя разумею, – Ксения улыбнулась, едва ли не впервые после смерти сына и поклонилась боярышне рыжей, мол, иди, говорить больше нечего.

Аринка-то выскочила, и попала из огня, да в полымя.

– Молчала?! Опять мне ничего не рассказала? Вот подружку бог дал. – Машка на то и Машка, чтобы подслушивать. – А я то уж думала, что одна такая….греховодница.

После этих слов Аринка уставилась на боярышню:

– Маша…так…ты…? Божечки! Кто?

– Кто, кто, мужик, нето. Не конь же, – Машка высверкивала золотистыми очами. – Боярич Путилов. Петенька…

– Машенька, когда ж? Давно ли? – Аринка просияла, видя, как подруга лицом понежнела. – Я-то думала, что на тебя Борька Кусаев заглядывается. Он ведь летел за тобой, когда жимолость рвали. Как с Петей встретились?

– Дурёха. Ежели я бы ложилась со всеми, кто на меня глаз кладет, от меня бы мало что осталось. – Аринка слегка обомлела от грубоватых речей подруги. – Петя сватов бы давно уж прислал, коли б не Фадя…. Ждали сорок дён. Так мыслю, что к снегам я уж мужатой буду. А встретились мы сей год перед Великим Постом, на Масленную у деда на подворье. Я все думала, что тихий он, странный. А уж потом поняла – инакий, не как брат мой шебутной, а спокойный, рассудительный…думный. Красивый такой, что я млею.

– Машенька, – Арина бросилась обнимать подругу. – Я так рада за тебя, голубушка.

– И я за тебя, дурка рыжая. Ты мне самая-пресамая близёхонькая подруженька.

Всплакнули с радости, постояли малёхо, пообнимались, а потом смелая Машутка и завела разговор про то самое, плотское. И ведь интересно было, бесстыдницам, балакать. Все думалось, что у других оно инако как-то вершится.

Забыли обое про урок боярыни Ксении, схоронились в дальних хоромцах и давай языками чесать. Глаза блестят, щеки рдеют румянцем…ох, как же занимательно!

– Вот и я обомлела, Ариш! Он как встал передо мной без портов-то, я и глаза выпучила. Так-то братья у меня, чай видала, какие у них там под пузом копья. А тут, Аринка, цельных два, а то и три!

– Три? Маша, это как так?! – Аринка брови вскинула высоко.

– Да не штуки, а длины, дурка. – Машка прыснула, за ней рыжая.

Смеялись так, что звон стоял. Тем смехом себя и выдали: мамка Житяниха уж шебуршалась под дверью.

– Аринушка, боярышня моя золотая, ведь все ноги стоптала, пока тебя искала, – вошла в гридницу, узрела Машку, и губы поджала.

Мамка не стеснялась показывать своего отношения никому. Мало кто ей на сердце-то ложился. А вот Аринка легла. Светлая. Через то и не захотела порочить девку, когда застала у ней в ложнице боярина Шумского. Если б не девчушка эта рыжая, стала бы опытная мамка жалеть сармата бесобрового, а? То-то же.

– Матушка, мне еще урок надо исполнить, – Аринка поднялась с лавки. – Ты иди уж, скоро я.

– Идти? Куда же я от тебя, голубушка? Не отстану. Как же пустить тебя, ежели вон, бес твой чернявый явился на подворье? Глазами рыщет, тебя высматривает, – сказала-то недобро, но с добрым умыслом. Видела нето, как Аринка тоскует по Шумскому.

– Здесь?! Что же ты молчала, матушка? – косой мотнула по гриднице, подол подхватила и бежать.

Машка захохотала, а Житяниха сдержалась, и потопала резво за рыжухой. А как инако? Повинность у нее такая.

Ариша к Андрею бегом бежать хотела – ведь две недели почитай не виделись. Страда! Но шла урядно, не хотела ронять боярский чин, да и уроки Ксении засели в голове накрепко. Токмо идти-то можно какой хочешь павой, а мысли в голове вовсе не высокочинные, а совсем даже наоборот. Машка всколыхнула смелыми своими рассказами женское в Арине, и теперь оно никак от нее не шло.

Вспоминала Шумского, тело его крепкое, да тёплое, радость телесную, что по сей день почитала наивысшей и взгляд горячий, что прожигал через все одежки. Пока дошла, себя-то уж мало помнила. А когда увидала глаза черные, любимые, совсем разум обронила.

Андрей стоял у крыльца опричь Дёмки и говорил что-то, а сам оглядывался нетерпеливо – не инако, ее высматривал. Тут солнышко ласковое проглянуло сквозь хмарь небесную, осеннюю. Обдало землю уходящим теплом. Так и Арину обдало жаром, когда встретила взгляд Андрея…

Ей бы глаза опустить, смутиться или еще как проявить урядность, а она возьми и уставься на него. А сам-он брови свел, да не по злости, а от…. Пожалуй, Аринка поняла отчего. Тосковал по ней, по никчемной. И так сильно, что аж кулаки сжал. Она чуть было не кинулась к нему, но услыхала сердитый шепот Житянихи:

– Боярышня, глаза-то притуши. Аж слепят, как горят. Этот твой бесноватый сейчас вспыхнет соломкой и меня в расход пустит. Уж пожалей мамку старую, не заманивай сармата страшного. Ить глянь, смотрит-то как, аж я загорелась.

Ариша вздохнула глубоко, себя сдержала. Подошла урядно к Андрею, тот и сам крепился. Строгая мамка всего-то и позволила, что поклон, здоровкание и троекратный поцелуй в щеки. Шумской зубами скрипнул, набычился, а Дёмку, оглоеда, как прорвало: стоит и зубы скалит, смеется ажник в голос.

Аришка уж собралась дать укорот шельмецу, рот открыла, а тут Житяниха:

– Боярич, как же хорошо ты смеешься, радостно так, сердечно. Я вон напрошусь и к твоей невесте стеречь, когда время придет. Что ты, Демьян Акимыч, живот надорвал нето? Затих чегой-то…

– Дёма, ты никак женишься? – Аришка и сердиться перестала. – Кто же счастливица?

А вот тут хмыкнул Шумской, да не абы как, а еще поехиднее, чем Дёмка.

– А его боярин Аким отправляет за невесту хлестаться. Род-то богатейший и старейший. Буйносовы. Они в женихах, как в сору роются. Этот не хорош, и тот не годится. А Демьян-то наш, Акимыч, всех там и победит чубом своим кудрявым. Так ли, братка?

Теперь уж пора пришла смеяться всем, кроме бедолаги Дёмки. Та еще радость – невесту стяжать. Добыча-то ценная, но ведь позорище, как есть позорище!

– Отлезь.

– Да чего мне к тебе лезть-то? Вон пусть невеста к тебе липнет, Любовь Саввишна.

Посмеялись еще немного, да и пошли кто куда. Дёмка к каурому своему – конь-то, чай, обидных слов не наговорит. Арина двинулась бездумно в сторону сараек, в надежде, что Шумской пойдет следом. Он и пошёл! За ними топотала Житяниха, прятала улыбку в повойник*, но следила строго.

– Ариша, все ли у тебя ладно? Не видел давно, – голос Шумского дрогнул нежно, на него такой же дрожью отозвалось Аринкино сердечко.

– Все ладно, люб… Андрей. Спасибо тебе за подарки и сласти. Устал ты…. Вижу, ведь.

Остановилась, обернулась, чтобы на Андрея посмотреть. Тут же услыхала кашель мамки – мол, отодвинься, бесстыжая.

– Страда удалась, Арина. Урожай собрали щедрый. Хватит до следующей нови, да и с лишком.

Аринка по глазам боярина видела, что говорить он совсем не о том хотел. А уж если по совести, то ему не до разговоров было. Рыжая видела горячий взгляд, отвечала трепетом. С того Шумской грозно поглядывал на Житяниху, а та вроде как не замечала. Ай, нет, заметила!

– Боярышня, ты побудь тут минуточку малую, мне отойти надоть. Я скоро обернусь, ты стой на месте-то, – мамка пожалела рыжую, глаз ее печальных не снесла, да и сделала малый подарок для молодых.

За минутку-то что они успеют? Греха большого не выйдет. Токмо мамка отвернулась-отошла, Шумской Аринку подхватил и снес, будто ураганом к стене сараюшки.

– Арина, что за казнь такая? – целовал так, что Аринка едва на ногах держалась, а и рада была, дурёха.

Отвечала на поцелуи сладкие, обнимала жарко.

– Последняя седмица, золотая… А покажется годом… – Шумской сердился, но и горел, как в пламени, и Аринка вслед за ним.

Андрей дурной сделался, дернул подол летника, к стенке крепко тиснул, а тут голос мамки!

– Аринушка, иду я. Уж прости, что ждать-то заставила, – хитрая тётка шумнула, чтобы успели друг от друга отлепиться.

Шумской едва не зарычал. Отпустил золотую свою, и громко так молвил:

– Мамка, иди нето ратником в мой дозорный десяток. Возвышу. Мимо твоего носа ни одна мышь не проскочит.

Аринка даром что чуть не пылала от греховного, но все ж прыснула, зашлась тихим смехом.

– А и спасибо, боярин, за посул. Пойду нето, – Мамка поклонилась, и огрела сармата ехидственным взглядом. – Когда меч-то выдашь?

Аринка видела, как изгибается бровь ее жениха сердитого, и любовалась. Вот ей Богу! Красивый такой…

– Меч, говоришь? Ладно. Будет тебе меч. А то сама купи, – достал из подсумка золотой и вложил Житянихе в узловатую ладонь.

Та аж обомлела – золотом, да за минутку малую с невестой? Дурной, как есть дурной! Пригляделась к нему, и поняла – дюже любит Аришку-то. Такие вот смурные на поверку самые неуемные в любвях. Знала, поди. Уж не первый год в мамках ходила.

– Щедро, боярин. Спаси тя, – поклонилась. – Токмо знай, более Арину Игнатовну с тобой одну не оставлю. Работа моя такая.

Ариша видела, как Шумской вздохнул тяжело, но и кивнул мамке, мол, без тебя знаю, что ты, злыдня, справно повинность свою несешь. Снова двинуло рыжую в смех.

Андрей на то только головой покачал, брови рассупонил, улыбнулся и уже проводил Арину до хоромцев урядно. Шел позади невесты своей и Житянихи, вроде как провожал. Уж у ворот Аринка вновь услыхала голос его бархатный:

– Ариша, так не прощаюсь я надолго. Следующим воскресеньем свидимся, – вздохнул: – А ты, мамка, глаз не спускай. Люди мои тут все время, так ты кричать-то не опасайся, если что.

– То мне ведомо, боярин. Да уж завтра боярышня и на улицу не ступит. Сам знаешь нето. Все по обычаю.

На прощание снова дозволено было троекратно целовать в щеки. Аринка принимала простую ласку от Андрея, а тот медлил, целовал-то почитай раза в два дольше обычного. Мамка опять зашипела….

Аришка от Андрея отлепилась, да не сдержала мыслей дурных – кто ж пост тот выдумал? Не иначе ирод какой!

С тоской смотрела вслед уходящему Андрею – тот и сам шею выворачивал – да слушала, как тихо похихикивает мамка.

Другим днем заперли Арину в ее с дедом хоромцах и из ложницы не выпускали. Маша была возле, приходили соседские дочки – Млава и Параскева – сидели опричь, песни пели, а то и рыдали. Все по обычаю. Однако ж молодость свое брала – большей частью точили лясы, смеялись до задыхания.

О середине недели, когда Аришка по характеру своему не могла уж терпеть плена постного, возле окон показался Демьян. Сказал, что с поручением к Михаилу Афанасьевичу. Житяниха не сочла боярича уж дюже опасным, а потому и позволила пройти.

Дёмка, щельмец, прошел урдяно, а уж в сенях метнулся к Аришкиной двери и поскребся:

– Аришка! Я это, Демьян. Ты уж не выглядывай, рыжая, а то мне мамка твоя чуб отгрызет. Это ж надо какая тётка, а? Токмо глянет, а у меня шерсть дыбом на загривке. Жуть!

Аринка к двери приникла, рада была, что голос дружеский слышит.

– Дёмушка, здрав будь. Ну как там в миру? Подружки не говорят, только смеются надо мной. Вот выйду, нагуляюсь.

– Ага, нагуляешься, как же. Так чернявый твой тебя и отпустил. Все, теперь сидеть тебе в его Савиново и носу не казать.

– Тьфу на тебя за такие-то слова! Андрей неволить не станет. – Дёмка хохотнул в ответ на ее речь.

– О, как. Я тут к ней иду, хоть повеселить малёхо, а она плюется, – и замолк.

Рыжая вмиг поняла – случилось что-то:

– Дёма…вести плохие? Что ж молчишь? Говори нето! – вскинулась.

– Ты, Аринка, все же чудная. Откуль поняла-то, что я к тебе жалиться притёк? – Дёмка уселся рядом с дверью, чубом поник.

– Что?! Говори, не томи, Христа ради.

– Да все хорошо с твоим сарматом…. Не о нём я.

– Тогда… Дёма, что с тобой, родимый? – Ариша чуть и унялась, но тревога за братку все ж точить стала.

– Рыжая…может, ты уразумеешь, а? Ведь ссылает отец на Буйносовское подворье. Там окромя меня еще бояричей с горкой и не чета мне. Буслаев, Соболев… И все на ту боярышню окаянную. Я ее в глаза не видел и век бы еще не знать. Говорят, красивая и гордая. А на что мне эта ехидна? Теперь у Буйносовых службу несть до святок. Отец слово с меня взял, что себя не пожалею, а род наш укреплю. Вот еду теперь…укреплять. Меня выберет – беда, а не меня – и того горше.

Ариша и поняла, что бояричу худо. Инако не притёк бы беседу такую весть. Кому жалиться-то? Отец сам гонит, Машка – засмеёт, а мать и вовсе заругает за такие-то мысли. О Шумском и речи нет – тот против себя ничего и никогда не делал, с того и жалеть не будет. Остается токмо она, Аришка.

Рыжая уселась под дверью-то, и принялась утешать, как умела:

– И чего ты сник? Вот не пойму. Подумаешь, Буслаев и Соболев! Ты не хуже, а то и лучше. Я про то ведаю, и другие знают. Ты на это не оглядывайся, Дём. Ты веселый, шебутной, душевный. А уж воин какой! Мне Андрей рассказывал, что когда рядом ты, он за себя уж и не боится, знает нето, что спину прикрывает Дёмка Медведев.

– Прям так и говорил? – Дёмка вроде серчал, но по голосу слышала рыжая – приятно ему, аж жуть.

– А как же? Андрей врать не станет.

– Вот прям и не станет. Дурёха ты, рыжая. Это у тебя с любви…. – помолчал чубатый, а потом и удивил. – Смотрю я на вас и завидую. Редко когда так-то складывается.

– Дёмушка, так откуда знаешь, что у тебя так не сложится, а? Никто судьбы своей не ведает, – знала бы Аринка, сколь сама о своей-то судьбе не разумеет.

– Моя судьба ясная, как небо по весне, Арина. Жениться на чинной, воевать живота не жалея, стяжать славы роду Медведевых. Детей народить, укрепить тем род свой. Вот и всё. Стало быть, искать мне счастья не в любви, а в долге, – чубатый говорил серьезно, будто повзрослел вот прямо тут у двери ложницы.

– Вот ты хватил, Дём, – засмеялась Аринка. – Все порешил и вывел, а есть еще и случай. Ты все верно сказал, долг надо несть. Однако всей жизни своей ты ведать не можешь. Про то только бог знает. И вот еще что, ты особо из себя не строй там у Буйносовых. Оно как бывает, напустишь на себя, людей обманешь видом иным, а потом признаться стыдно и тяжко, что не таков ты вовсе. Тебя мы все любим за то, что ты есть ты. И никакой другой братка нам не нужен. Вот! – Аришка приникла ухом-то к двери, ответа дожидалась.

– Вот умеешь ты слова-то найти, сладкоречивая. Не иначе Шумскому в ухи навтолкала чего, он из-за тебя умом-то и тронулся.

Аринка выдохнула – поняла, что повеселел боярич:

– Так кому что дадено, Дёмушка. Я слово разумное знаю, ты вон чубом красуешься.

И началось меж ними извечное шуткование. Препирались до того потешно, что обое слезами смешливыми изошли. А потом пришла Житяниха и Дёмку выпинала. Эх….

____________________

Повойник – женский платок, надевался под кику – головной убор замужней женщины. Служил прикрытием для обвисших щек, шеи, морщинок под мочками ушей. Вообще, любое одеяние замужней женщины на Руси служило прикрытием возрасту и отцветающей красоте.