Глава 18
– Дёмка, шустрей давай, – Андрей понукал приятеля своего чубатого.
Второй день мотались по пограничным землям, стерегли. Андрей бы ни за что с места не снялся, если бы не Дёмка. Как девять дён миновало по Фаддею, так и утянул дружка на службу. Брата терять – худо, двойника – вдвойне. Маялся чубатый, вот Андрюха и выпросил его у Акима. Служба-то самое оно, когда горе одолевает. Боярин и сам в печали был, но сына отпустил. Взял с Шумского обещание, что живым привезет.
Да тут-то какая беда случиться может? Соседские озоровали и все. Пока Арине объяснял, куда и зачем едет, сам чуть не рыдал. Золотая слезами умылась, вцепилась в кафтан и отпускать не хотела. Уговорил нето.
Ехал, вспоминал пташку свою и грелся теми мыслями. Ждет! И не просто ждет, а к свадьбе готовиться. С тех думок снова накатило плотское.
Шумской с Ариной пост-то предсвадебный приняли, токмо не знали, что он таким строгим будет: не поглядеться, ни обняться. И еще месяц ждать!
С того Шумской делался злым да ярым. Соседские прознали, что караулит земли Бориски Гарм? и соваться перестали. Так и мотались с Демьяном и двумя десятками ратников бездумно по лесу. Аж выть хотелось! Хучь бы кто показался, а? Один разок в зубы кому сунуть, все острастка будет.
– Чубатый, уснул? И сухарями не хрустишь.
– Отлезь.
– Второй день отлезь.
– И завтра то же будет.
– Ты грозишься нето? Страх обронил? – Андрей не злился на друга, просто хотел в нем вызвать хучь что-то, кроме задумчивости.
– Что-то ты дюже говорливый стал, сармат. Никак от Аринки понахватался? Ну, так и скачи к ней, болтай нето. Она-то умеет… Если бы не золотая твоя, так Фадя бы… – Дёмка поник чубом, но скрепился и голосом постарался не дрожать. – Ушел тихо, со светлым ликом, Андрюх. Все же есть что-то в Арише, то ли светит всем, то ли… Одна ведь радость была у Фадьки – она.
Шумской не понял поначалу, о чем ему бает чубатый, но уж когда слова-то в ухи влетели – обомлел.
– Чего…?
– Того! Любил ее крепко. Еще до ваших с ней гляделок привечал. Однова я его даже погнал от нее… – Дёмка не думал, не гадал, чем отзовется его речь в Шумском-то. О брате вспоминал.
Андрей хучь и понимал – речь о мёртвом, но ликом счернел, да так сильно, что Дёмка заметил.
– Что насупился? Думал, что окромя тебя на Аринку-то никто и не смотрит? Это ты, братка, оплошал. Не токмо Фадя, а много еще кто. Ты зенки-то любовью своей залепил и не видишь ничего опричь себя.
– Чего?! – Шумской вскинулся, а Буян, почуяв злость хозяйскую, заржал тревожно.
– Охолони, сармат. Опосля сватовства ежели и зарился кто на рыжую, то все напрочь и отвалились. Кому ж охота с распоротым брюхом бегать?
– Врешь. Все врешь, Дёмка. Арина бы никогда!
– А при чем тут рыжая? Не она ж сама на себя смотрела. А и дурной, ты, ей согу дурной, – Дёмка покачал головой. – Куда ты? Ополоумел? Стой!
Демьян глазом не успел моргнуть, как Шумской пришпорил коня своего жуткого и намётом по лесу полетел. Смикитил, куда потёк, да и бросился вдогонку.
– Стой! Андрей, вернись ты. Ну, кто полезет к просватанной*? – насилу нагнал. – К ней приставили мамку* Житяниху. У ней не забалуешь.
Шумской опомнился, помолчал малёхо, да и пристал к Дёмке:
– Кто еще?
– Ага, я прям тебе и сказал. Охота была людей под смерть подводить. А Фаддей…. Нет его уже.
– Арина ничего мне не рассказывал,. – Шумской злился. А как инако? Его ж невеста – ему и защищать, а она…
– Тебя берегла, Андрюх.
– А себя не берегла. Дёмка, откуль она такая, а? Вот скажи мне! Другая бы уже все ухи прожужжала, мол, вот и без тебя охотников тьма, а эта… До сих пор не знаю, за что мне дар такой? Бог меня любит? – Андрей готов был лететь сию минутку к золотой своей.
– Не токмо тебе дар, братка. Вон и Фаде свезло. Ведь ушел-то как… Ты вот что, Андрей, Аринку береги. Вцепись в нее как клещ и не отпускай. Девка редкая. Можа, и мне свезет найти такую, кто ж знает….
Помолчали обое. Припомнили каждый свое, а потом и заговорили: Дёмка про Фаддея, Андрей про Аринку. Вроде как душу дружка перед дружкой выворачивали. С того Дёмке полегчало, а Андрею и вовсе захорошело.
К вечеру вошли в кураж и маленько пограбили. Соседские гнали со своего леса татей, те утекали через земли князя Бориса. Не свезло лихим-то людишкам – напоролись на отряд Шумского. Покромсали их ратники. Дёмка от скуки копался в рухляди награбленной, да и выкопал, шельмец, богатое ожерелье с яхонтами и пхнул себе в подсумок. Подумал, что Аришке подарок будет… За Фадю.
Так и две недели миновало. Пора настала наново страду начинать: урожай собирать, складывать в закрома. Новь поспела, дала надежду на сытый год.
Андрей едва на подворье свое наведался, одежки сменил, прихватил с собой свежих ратников пяток и снова на коня – мчал в Берестово к Арише. Ехал-то к ней, а напоролся на деда ее, Мишку. Тот аккурат опричь хоромцев своих сидел, грелся на солнышке последнем, летнем.
– Здрав будь, боярин, – Андрея внесло лихо.
– И тебе не хворать, женишок, – хмыкнул дед Мишка. – Чего глазами-то шаришься? Нет ее тут. У боярыни Ксении почитай каждый день сидит. Утешает.
– Скоро ли ждать ее? – Андрей с Буяна соскочил, бросил поводья подоспевшему холопу Луке.
– А кто знает? Ксения печалится о сыне, Аришей спасается, да Машей. – Говорил дед вроде и спокойно, но Андрею почудилось, что мысль держал какую-то за пазухой. – Андрей…вот что….
И лицом посерьезнел так, что Шумской покрылся холодным потом – а ну как беда с Аринкой?
– Что, дядька Михаил? – голос-то подсел, в хрипотцу подался.
– Идем-ка в хоромы, разговор к тебе есть.
Шумской пошел сразу и без всяких вопросов, токмо рожу сделал такую, с которой в бой бегал. Вошли в гридницу, дед указал место Андрею на лавке, а сам закрыл ставни, за дверь глянул и прикрыл плотно.
– Я не хотел и говорить-то с тобой о том, но мыслю так, что знать ты должон. Мало ли, как жизнь повернется…. Андрей, слово дай, что никто и никогда не узнает о том, что промеж нас сегодня говорено будет. Инако себя погубишь, и Аришку не сбережешь.
– Слово! – Шумской беду чуял, рука сама по себе легла на рукоять меча.
– Ну, раз так, то слушай….
Дед рассусоливать не стал, говорил-то недолго, а вот груз на плечи Шумского возложил почитай до конца дней. Вогнал в думки тяжкие.
Андрей коротко попрощался с Дорофеевым и вышел на крыльцо хоромцев, дернул ворот богатого кафтана, провздыхался. Дотащился, как дед старый до лавки у забора, сел и пропал в мыслях.
Княжна… Шумской токмо сейчас и понял, откуль взялась щедрость князя Всеслава, да и намёк-то его уразумел – заткнул рот грамоткой боярской и приданым, отдал в жены Шумскому и вроде как шито-крыто. А Арина как же? Ведь так-то посмотреть – князь-то обделил, обездолил пташку золотую.
Не о себе пекся сейчас Шумской, токмо об ней одной, об Аришке. Знал, поди, захоти она себя объявить, так не видать ему золотой как собственных ушей. Смолчать и забрать к себе в хоромы иль вознести-возвеличить?
Мужское вопило – смолчи, схоронись и сделай своей навеки, а вот совесть и любовь шептали иное…
– Андрей! – голосок шелковый, радости полон!
Аринка вошла в ворота, увидела Шумского, да бросилась к нему, на мамку-то к ней приставленную и не оглянулась. Андрей вскинулся и навстречу! На руки подхватил, закружил, обрадовал себя и ее.
– Где бродишь, золотая? Думал, не дождусь, – легко коснулся поцелуем мягких губ.
– И я думала, не дождусь, Андрюша. – Руки ласковые, теплые обняли за шею, да так нежно, что впору ума лишиться.
– Бесстыжая! А ну! – невысокая, плотная женщина налетела, что коршун и давай тянуть Аринку с рук Шумского-то. – А и ты, боярин, хорош! Поста свадебного не держите? Стыда-то нет никакого!
Пришлось отпустить пташку свою: баба орала так, что уж соседи из-за забора подсматривать начали, да ухмыляться.
Уселись чинно на лавку в урядном отдалении. Мамка еще и проверила – достойно ли. Вот, злыдня! Аринка смотрела в глаза Шумского, улыбалась и была так хороша, что глаза слепила.
Новый летник – часть приданого от Всеслава – очелье с жемчугом, навеси, что кружева. Сама сияет глазами окаянными, манит губами алыми и гладкостью чела*. Шумской засмотрелся….
– Андрей, что ж ты молчишь? – Аринка все же не зря душой его была, приметила и отголоски мыслей заполошных и тоску, ту самую, которая рождается в человеке от метаний думственных. – Случилось что, любый?
Мамка стояла поодаль, но «любый» услыхала – губы поджала и кашлянула, мол, веди себя урядно. Андрей вмиг осердился, да кинул на мамку свой взгляд чернючий – та зенки вылупила, брови вознесла высоко, малёхо подалась, но сдюжила. Осталась на месте своем сторожевом. С того он и понял – поговорить не выйдет, поцелуя ему ждать до второго пришествия Господня, а уж как до свадьбы дотянуть – то совсем неведомо.
– А помнишь ли, Арина, как я тебе про грамоту рассказывал? Ту, что отец мой тиснул нам на венчание?
– Помню, как не помнить, люб…. Андрей, – запнулась о ласковое слово, не стала гневить мамку.
– Ну, так теперь новую надо составлять. Теперь уж боярышне, не славнице. Так я принесу тебе показать-то? В то же время и буду.
Аринка сморгнула, но поняла – ночью придет. Едва на месте усидела и лик серьезный удержала.
– Мы завтра с матушкой у боярыни Ксении будем, – кивнула на мамку. – Так ты приходи в урядное время, боярин.
– Как скажешь, боярышня Арина, – встал, поклонился по-жениховски, огрел взглядом докучливую мамку и двинулся восвояси, в надежде переждать тягучие часы у Дёмки в дому. Житяниха уже и покряхтывала, мол, задержался, не урядно, иди уже.
Аринка поклонилась в ответ, но сияющего взгляда не сдержала. С того Андрей и понял – будет ждать ночью! Еще больше возненавидел мамку Житяниху – как дотерпеть-то?!
Уже у ворот велел своим людям стеречь Дорофеевское подворье – давно пора. А как инако? Каждую минуту надо ждать беды и той самой, страшной, когда Аринку у него отберут. С тех думок Андрей посуровел и мысленно показал кукиш бесовской – хрен вам всем, а не золотую мою! Вот так-то.
На подворье боярина Акима все еще тяжко было. Печаль по ушедшему до времени сыну разливалась по воздуху, что хмарь ноябрьская. Но уж боярыня Ксения встала с лавки – все лежала, горе нянькала – и закрутилось жизнь по-тихому. Боярин говорил уж ровнее, отчетливей. Машка и та перестала носом хлюпать – помогала матери, делила с ней непростую хозяйскую заботу.
Шумской токмо что землю не рыл копытом, как Буян его чернявый. На солнце смотрел, а оно, круглобокое, все не садилось. Будто прилипло на одном месте. Таскался за Дёмкой то в ратный круг, то на кузню, а нетерпения своего так и не унял. Но дождался ночи.
Темень пала, он и пошел к Арине. У ворот его люди, проверенные. Стояли схроном, чай, дело-то свое знали.
– Кто там шастает? – Тихий, но суровый голос Алёшки Бурого ночную тишь не обременил.
– Я это, Лёх. Молчи и стой, как в рот воды набрал. Шумни, ежели что, – прошептал Андрей.
Алёшка женатик сам-то, но еще не старый, догадался, поди, куда боярина несет. Хмыкнул в пшеничный ус незаметно, и пропустил Шумского. Тот тихим шагом миновал двор, потоптался под открытым окошком, схватился за край, и сиганул.
Она его ждала…. Подлетела, обняла, к широкой груди прижалась. Шумской тиснул ее к себе крепко, покрыл поцелуями горячими любимое личико.
– Ариша, золотая, скучал так, что хучь волком вой, – а сам целует, как шальной и ответить ей не дает.
Да и что ответить? Зачем, когда и так все понятно. Вон они, коленки-то дрожат-подгибаются. Шумской маленько ополоумел, когда почуял тяжесть податливого девичьего тела на руках, взметнул ее на себя и к лавке. Арина только ахнула счастливо. Вот уж под нетерпеливой рукой Андрея затрещал ворот нарядного летника, оголилась белая шея для поцелуев горячих, да сладких.
На шее приметил бусы – подарок свой сердечный. Прятала под нарядным летником, расставаться не хотела. С того и вошел в разум. Арину отпустил, токмо обнял крепко, и усадил рядом с собой на лавку. Чуть наново не набросился, когда услыхал ее вздох недовольный. Но сдержался, ведь бусы те, как сама Аришка – прятала самое важное под боярским летником, как и чин свой княжеский.
Совесть и любовь пересилили мужское, да нахрапистое, и Шумской стал говорить:
– Арина, скажи, любишь ли меня?
Рыжая глаза распахнула, мол, неужто слова нужны? Вот же я, твоя совсем.
– Люблю, сам знаешь. Ты что, Андрюша? – в глаза заглянула, улыбнулась, и ладошку свою малую ему на щеку положила. Шумской в нее носом ткнулся, как щеня, принял ласку нехитрую и душевную.
– Золотая, так вышло, что оказалась ты боярышней беглой… А вот что бы случилось, стань ты княжной? Ведь вон какой случай-то вышел, – начал издалека.
– Я? Княжной? – Аришка засмеялась, да так весело, что Андрей почти забыл свои тревожные думки. – Ты шутишь?
– Так ты и боярышней стать не чаяла. Замуж за меня не хотела идти, измучила совсем. Стань ты княжной, ненароком, тоже бы отказала? Ведь неровня.
Аринка снова прыснула:
– Боярин, вот не пойму я тебя. С чего речи такие?
– Золотая, просто ответь, хотела бы быть княжной? Там и наряды красивые и очелья яхонтовые. Власть. Да и жениха нашла бы не в пример мне… Без резаной морды, – Шумской ухмыльнулся горько.
– Ты мне нравишься. Всегда нравился. Еще когда увидала тебя впервой, все думала, как хорошо, что щеки у тебя гладкие. Не люблю я усатых, на жуков похожи, – смеялась, дурёха несмышленая. – А шрам твой… Андрей, вот хочешь не верь, а он тебя краше делает. Что? Что так смотришь?
– Арина, похоже, и тебя сглазили в один день со мной. Краше? Меня за ту бровь чёртом кличут и плюют вослед. Не иначе страшный наговор тебя слепой делает, – Шумскому жуть как приятно было это слушать, потому и поддался бесу гордыни, наговаривал на себя, чтобы еще раз сказала, каким красавцем он ей видится.
– Правда, краше! – вскинулась Аринка, а Шумской не сдержался и поцеловал крепко.
– Так ты не ответила о княжне.
– Ну, что сказать … – Аришка уютно устроилась в теплых руках Шумского, с того, должно быть и решила молвить озорное. – С тобой бы расплевалась. Почто мне боярин простой, а? Очельев бы набрала, да нарядов разных. Нашла бы себе княжича с двумя сечеными бровями, – когда поняла, что Андрей дышать перестал, испугалась: – Андрюш, ты что?
– Ты этого хочешь, золотая? – так он смотрел на нее, что не передать словами. Будто прощался!
Бросилась целовать и обнимать!
– Андрюша, любый, я так ведь молвила, для смеха. Без тебя ни минуточки не могу. Веришь? – сказала и поняла, что Шумской задышал, оттаял. – Что ты про княжну-то завел?
– Арина, не шутя, спрашиваю. Ответь нето. Надо мне.
Она задумалась, а потом и рассказала:
– Мы с дедой в городище далеком жили. Он учил сынка боярина одного, толстого такого, смешливого. Прожили там года четыре без малого. В городище князь правил, Ярослав. Дочка у него была Ольга, красивая, как икона. Я-то подлеткой все бегала с подружками опричь ее терема. Она у окошка сидела – навеси ажурные, летник распашной парчи богатой. Мне мечталось, вот вырасту и такой же стану, а потом…
– Что потом, душа моя? – Шумской таял от ее голоса, хоть и думами весь согнут был.
– А потом выросла я и поняла о ней. Глядя из окна, разве нагуляешься? Мир посмотришь? Ее замуж не брали, Андрюш. За боярина отдать не можно, дюже чин велик, а княжичи соседские оженились все. Так она и просидела в тереме своем. А когда поняла, что всю жизнь пустоцветом проживет, на косе удавилась. Вот и все ее княжье счастье. Ни мужа, ни деток. Токмо что очелья, летники и перстни… Разве ж они согреют, Андрюш?
Шумской глядел в глаза ее яркие, понимал – правда Аринкина. Вот огласит он чин ее, внесет на плечах своих воинов на престол, и что? Ее в тереме запрут, спрячут. Или посекут, ежели нападут на Всеслава.
Он-то готов был бросить все и быть опричь нее всю жизнь, хучь и не мужем. Но знал одно – если ее просватают за князя какого, убьет его и тем себя погробит. Да не о себе пекся, о ней! А кто ж тогда Арину оборонит? Кто защитит?
– Чего ж ты хочешь, золотая?
– Я хочу с тобой быть. Любить хочу. Деток хочу… Вот таких, как ты чернооких. Вольной быть хочу, Андрей. И еще… Хочу, чтобы ты был счастлив со мной. Если б ты знал, как рада я, что ровней тебе стала!
Шумской понял, почуял сердцем, что не врет!
– Ариша, золотая, разве есть чины у любви-то?
– Нет. В ней все равны…все друг другу ровня.
Андрей решил для себя все и сразу:
– С чего взяла, что при мне вольной будешь, а? – а сам уже и обнял крепко, поцеловал в шею, аккурат туда, где ямочка была сладкая. – Не отпущу ведь, Ариша.
– Ты неволить не станешь. Отпустил уж дважды и все от того, что силком я тебе не нужна. Токмо по любви. Не так, Андрей? Из забора выпутал, а потом дал уйти, когда я тебе отказала… Тем и привязал к себе, любый.
– Аринка, не человек ты вовсе, а сирена сладкоречивая! Ведь опутала совсем голосом своим, рассказами… Век бы слушал. Но, все же, не отпущу, знай о том.
– Сама не уйду. Ты вот говорил, что я душа твоя. А ты-то моя. Разве душу оставляют? – Глаза ее ясные Шумского околдовали наново.
Вот ей Богу, не знал бы до сего дня ее, не любил бы, так вот сейчас бы и влип по уши. С того должно быть и ляпнул:
– Аринка, вот с лавки точно не отпущу, так и знай!
Смех ее нежный, что колоколец, разума лишил, убил любовью, затмил свет белый. Поцеловал так, что искры посыпались, а когда такое-то уж не до разговоров! Какой там пост, себя бы не спалить огнем любовным.
– Боярышня, что у тебя свеча-то не погашена? – голос Житянихи раздался из сеней. – Ты чего не спишь? Завтра глазки красные будут. Давай я тебе взвару дам, а?
Уж и дверь скрипнула! Шумской токмо и успел, что подскочить с лавки, поднять Аринку и запахнуть на ней летник.
Мамка взошла в ложницу и ажник запнулась. Открыла рот, чтобы орать, людей звать!
– Цыц! – Шумской сказал грозно, сделал самый свой страшный лик. – Шумнешь кому, на себя пеняй, мамка. Аринку не тронь! Уразумела?
Пока Житяниха икала от обомления и кивала согласно, он поцеловал Аришку наскоро и сиганул в оконце. Шел по двору, пытался унять пыл любовный. Думал о том, что надо бы земли распахивать вдвое против прежнего, брать еще полсотни ратников в Савиново и строить крепкое городище. Скоро Дёмке надел дадут свой, боярский, так он соседом станет, а стало быть, есть, кому подпереть дружеским плечом и ратными силами. А уж тогда приходи кто хошь! Воюй, завоюйся! Не сковырнешь Шумского-то, выкусишь. Хрена вам лысого, а не пташку золотую!
_____________________
Просватанная девушка считалась замужней. Из разных источников: в богатых, родовитых семьях к невесте приставляли мамку – женщину, которая следила за соблюдением предсвадебного поста. Чем выше чин, тем строже пост. Внимательно следили за циклом невесты, чтобы не получилось бастарда перед свадьбой. Это тоже часть процесса формирования элиты (будущего дворянства). Жених должен был быть уверен, что ребенок его крови и его рода – высокого.
Гладкий лоб одна из важных составляющих красоты девушки (женщины) на Руси. Очелья для того и носили плотно, что они сдерживали появление мимических морщин на лбу. Более того – ленты, что чуть позже стали повязывать на лоб девушки вместо плотных очелий, смазывали маслами, чтобы избежать появления преждевременных признаков старения.