Глава 17

У Ариши почитай с самого утра все из рук валилось: металась по ложнице, мыслями маялась. Ведь Андрей велел ждать сватов и время указал – два дня. Вот и он, сам-третий. Ужель сегодня?

За рыжей метался щеня – подросший, охудевший – видать думал, играет она с ним, а ей, бедняжке, не до веселья вовсе. Отказать Андрею, согласиться ли? Отец ведь его пожалел, не исторг из рода-то, а стало быть, опора есть. А ну как люди не примут Аринку-то худородную? И не поклонится никто, не послушается? Андрей-то не стерпит, вступится, обидит кого, а народ-то все помнить будет.

Ох, что же делать? Быть как?

Однако готовилась сватов встречать: хозяйка же, того никто с нее не снимал. Вчера велела холопкам дом чистить, снеди готовить. Те и не спросили – почто. Хозяйке-то видней.

Дед тех хлопот и не заметил. Два дня как сам в мыслях пропадал. Аришка было с вопросами пристала, а тот поначалу отмахнулся, а потом призвал внучку к себе, обнял крепко и поцеловал. На ночь и благословил еще, вот отродясь за ним такого не водилось!

А с утра и сам метался, как и Ариша. Все выглядывал, высматривал… Ждал кого-то? Аринка средь своих мытарств мысленных и не уразумела, не счуяла ничего.

Но мысли, все же, собрала, скрутила узлом и отправилась на боярское подворье: Ксения ждала к уроку. Шла посолонь двора и узрела боярича Фаддея; он намедни приболел, гриба-самопляса опробовал неосторожно. Маялся горлом и животом, но лекарь был, сказал, сдюжит. Молодой нето, ражий.

Фаддей сидел на скамеечке, привалясь к стене большой хоромины, и взглядом жёг таким, что впору бежать. Ариша скрепилась, и, проходя мимо, отдала урядный поклон. А потом шаг-то ускорила, но спиной чуяла – смотрит вослед, прожигает.

У Ксении долго не задержалась, та за сына дюже душой болела, а с того и махнула Арине, мол, иди нето, после уроки будешь исполнять.

Так и ушла. А за воротами богатого боярского дома такая ее печаль взяла, что впору выть. Застыла посередь тропы, взглядом мечется, будто знак какой ждет! Уставилась на маковку церковную, в разум вошла и потекла в Божий дом.

Молилась истово, просила Всевышнего помочь-пособить. Знак какой подать – идти за Шумского, аль отказать? Ведь сердцем-то с Андреем была, и как тут взять и отвернуться? Отказаться от любви? Не всякий сможет, а Аришка уж и пробовала, так и что ж вышло? Себя почитай угробила, и Андрею солоно сделала.

И ведь отмолила у Бога знак, выпросила! Уж выходя из церковных дверей услыхала:

– Иди за него, думать тут нечего! – Две славницы шли мимо и про свое балакали, а Аринке-то и ответ дали.

Арина обернулась к образу, что над входом в церковь висел, привечал страдальцев и днем и ночью, крест положила и поклон земной. А уж потом и вдохнула легко, благостно.

Уж не думая более, отправилась к деду – давно уж пора было обсказать про себя и Андрея. И не боялась вовсе, а радовалась, что Всевышний услыхал и дал ясность разуму.

С того должно и походка стала легкой, скорой. Неслась, словно соплюха малолетняя на торг, где пряники медовые раздавали без деньги. А вокруг зелено, светло! Ветерок летний обдувает, разгоняет зной, дарит прохладу. Небо синеет так, что впору с радости песни петь! Дышится-то сладко, привольно!

На своем подворье увидала коня воеводского – Василька. Дядька Фрол тут? Это его деда выжидал, высматривал? С того в гридницу не сунулась, а села на скамеечке малой терпеливо ждать, пока пожившие мужи меж собой говорят.

Долго-то ждать не пришлось. Дед Мишка сам вышел на крыльцо и поманил внучку:

– Арина, пойди-ка… – Договорить не успел.

На улице послышались крики, детвора побежала, заулюлюкала!

– Сваты!! Сваты едут к Дорофеевым!! – На те крики из дома вышел Фрол Кузьмич.

Аринка вскинулась, и узрела, что оба деда совсем и не удивились такому-то.

Народ из домов повыскочил, да и повис на заборе Дорофеевском, будто смородина на кусте, гроздьями.

В открытые ворота въехала сватовская ватага: все конные, кафтанные. Впереди незнакомый муж в богатейшей одежде и шапке. За ним Андрей, а позади Дёмка – на плече нарядный рушник с красной вышивкой, а в руке сватовской каравай*! А далее ратники из Савиново, самые почитай уважаемые.

Пыль взвихрили, Дёмка еще и посвистом все огласил. Деваха соседская – Луша – аж не сдержалась.

– Ох, вот внесло ж как! Богато! Кто жених-то? Ратный, нето? Савиновский? А кто ж сватом?!

Аришка застыла, не поняла, откуль рядом с ней появилась Машутка и утащила за хоромцы – невместо быть при сватовстве невесте-то!

– Ты чего застыла, курёха?! – Машка сияла очами, аж подпрыгивала от нетерпения. – Тебя сам князь Всеслав сватать притёк! Честь немалая, – а потом накинулась на бледную Аришку: – И мне ведь ничего не сказала! Подруга называется. Сколь у вас с Шумским-то длится? Если б не Дёмка, я так бы и не знала! Утресь мне все рассказал и про Шумского, и про Всеслава. Ладноть, я тебе помщу, рыжуха молчаливая! Тоже ничего не расскажу. Глянь! Ох, тыж!

Арина во все глаза смотрела на нарядного мужа-князя, а тот балагуристо так, гулко на весь двор молвил:

– Здравы будьте, хозяева хорошие! Слыхали, есть девица у вас краса золотая. Явились мы свести ее от вас, да не абы куда, а к добру молодцу, – и замолк.

Глазами ел деда Михаила, молчал, а потом как заорет:

– Михал Афанасьич, ты ли?! Глазам не верю! Ай, не признал? – с коня слетел и пошел к деду, а тот глазами-то захлопал, да переглянулся с воеводой. Дядька Фрол и сам стоял обомлевши!

Князь деда Мишку обнял, тиснул крепенько, а потом к народу развернулся и залился соловьем:

– Это ж мой думный боярин*! Когда я в бега подался, он ведь тоже исчез! – а потом деду: – Радость-то какая, что выжил ты! Ведь с внучкой бежал, помню я!

Аринка с Машкой за руки взялись, стиснулись так, что топором не разрубить.

– Аринка, ты что ж, боярышня? Беглая? Божечки! Сколь новостей и все одним днем! – Машка малёхо ополоумела, и была похожа на воробья, когда тому под нос свалился кус хлеба величиной с кадушку.

Рыжая чуть не осела прямо в пыль, удержалась токмо с того, что на Андрея загляделась. А тот брови вскинул, шапку бездумно заломил на макушку и глазами захлопал.

А дед Мишка отмер и обнял князя, вроде как признал:

– Княже, довелось свидеться, а я уж и не чаял. Вона как жизнь-то свела! – и вроде даже слезу пустил?

Аринке поблазнилось, что воевода деду-то подмигнул, но в таком-то балагане, что угодно могло почудится!

– А и удачно я сватом-то заделался! И старого друга сыскал, и жениха наилучшего в дом привёл! Принимай жениха, гнать не гони, а послушай.

Аринка смотрела, как Шумской выезжает вперед на Буяне, скатывается с седла-то и идет на поклон к деду Михаилу.

– Здрав будь…боярин, – Андрей-то поклон положил, токмо замялся с чином. Ведь непривычно!

– И тебе не хворать, боярин, – Дед Мишка словно всю жизнь носил чин боярский, спину прямил, глядел гордо. – А и заходите в дом, гости дорогие. Будем рядиться, да свататься.

Князь хохотнул, и ступил в сени, за ним Шумской, задумавшись, а уж после Дёмка с караваем, чубом и сияющей мордахой.

Народ на заборе малёхо, что не орал!

– Шумской! К Аринке-то!

– Боярышня беглая! А я с ней, как с дочкой. Ить девка-то свойская.

– То князь Всеслав?! Прям тут у нас? В Берестово? Санька, глянь, сбруя-то у коня какова, а?!

И понеслась молва по городищу, будто волна по реке пошла! Через малое время уж все знали, что Дорофеевы бояре, Шумской теперь Аринку за себя берет, а сватает сам-князь!

Машка металась по ложнице Аришкиной и раскидывала ее рубашонки, да запоны:

– Вот дурка! Дом начистила, снеди измыслила, а себя приукрасить? Что вздевать-то на тебя, Арина? Вот эту? – подняла нарядную рубаху, ту, что Ксения дарила. – Давай нето, тяни на себя. И вот эти навеси возьми. Погодь! Мои бери! – Заметалась пальцами, отцепила от богатого очелья большие кольца и подруге тянет.

– Машенька, к чему мне? Я со своими, – Ариша маленько ополоумела.

Сердечко трепыхалось, щеки горели. В голове токмо одно – сложилось! Все сложилось с Андреем. Ужель, счастье близко? После уж мысль ухватила – вон с чего они с дедулей мыкались по свету, прятались.

Пока Машка натягивала на рыжую одежки, пока красоту наводила, Арина мыслью обратилась к Богу. И не с пустыми словами, а самыми что ни на есть глубокими. Благодарила за все: за Андрея, за любовь, подаренную ей, никчемной, за дедушку, за подружку Машу, добрую и верную, за всех! Даже Фаддею перепало на радостях – молвила спасибо Господу за то, что жив после грибов.

Потом подруньки подслушивали под дверью. Отошли маленько от обомления и ушами-то приникли. А там, в гриднице сыр-бор! Князь Шумского нахваливает, Дёмка подпевает, словно поп на Пасху, ратники гудят, поддерживают, уговаривают деда Мишу.

Тот урядно отнекивается, а воевода ему вторит, мол, девка уж слишком хороша, сдюжит ли молодец? Вдосталь ли золота-рухляди? А ему в ответ летит всякое, мол, столько, что на век хватит. И хоромы-то у Шумского богатые, и сам-то он воин редкий, а тут еще князь рассказал, что Андрейка ему жизнь спас.

Натолкали в уши, медом залили, дед Мишка, боярин новоявленный, и смилостивился. Однако поступил по обряду – кликнул Арину.

Машка оправила на подруге одежки, навеси, косу пригладила, да и впихнула к мужам. Рыжая редко когда боялась перед людьми себя нести, и тут не сплоховала. Вошла, поклон положила чинно:

– Звал, Михаил Афанасьевич? – тоже обрядно, а то не слыхала, как дед блажил, ее выкрикивал?

– Звал, внученька. Вот приехал к тебе свататься Андрей, сын Глебов, боярин Шумской. Ты ответь, золотая, согласна? Неволить не стану, Богу то претит.

Арина улыбнулась и посмотрела на Андрея. Тот дышать перестал, но глазами жёг. Рыжая едва не хохотнула, когда уразумела – боится отказа.

– Даже и не знаю, дедушка. Как ты повелишь, так и сделаю, – поклонилась дурёха смешливая.

Шумской едва бровями не сросся, так насупился.

– Как повелю? – дед Мишка вступил в игралки, его поддержал воевода, крутя ус и кивая. – Да жених-то вроде справный, токмо уж очень грозен. Опасаюсь, что станет тебя пугать-обижать.

А тут Дёмка выступил!

– Такую спугаешь. Она вон Буяна не стережется, чуть косы ему не вьет в гриве-то.

– А ты помолчал бы, чубатый, – вступил воевода. – Вот ты, сват, зря ему каравай-то доверил. Глянь-ка, можа уже край оттяпал и слупил?

Смех, прибаутки. Дёмка отбрехиваться начал от деда. А Андрей на Аришку смотрел, и она на него, словно одни были в гриднице. Шумской брови рассупил и улыбнулся, а рыжая ему в ответ. И так тепло стало….

– Сваты! Сваты, а ну умолкни, – князь утирал слезы смешливые. – Эдак мы рядиться будем до ночи. Вот мое слово, и сватовское и княжье – Арине золотой от себя приданого дам, а Андрей взамен даст зарок, что не обидит ее вовек. Ну, как? Любо ли слово мое?

Ратники сапожищами загрохотали, мол, любо. Дёмка свистнул, за что словил трескучий подзатыльник от деда: в дому свистеть, деньгу выгонять.

И все на Аришку посмотрели.

– Спаси тя, князь Всеслав, – поклонилась поясно, – за приданое, да за жениха. Тебе отказать никак не можно.

Что тут началось! Дёмка шапку снял и подкинул высоко, она, падая, угодила в чашку с пивом воеводе. Тот потянулся еще подзатыльник треснуть, да Дёмка спроворил и пригнулся – досталось Шумскому. Тот от нежданного удара набычился, а воевода подался от заломленной брови-то – ведь жутко. Потом уж хохот подняли такой, что кони заржали во дворе.

Дед Мишка смеялся громче всех.

– Сваты, это не помолвка, а циркус. Такого-то я еще не видал, – Всеслав наново утёр слезы. – Ну, уж коли все сложилось, прими боярин Михаил каравай и неси образ.

Уряд вспомнили и каравай передали уже прилично. Образ просунула в дверь Машка: поди, все подглядела и подслушала.

Андрей и Арина встали под благословение. Пока дед слова ронял привычные, Шумской тихо тронул Аришины пальчики, будто сказал – люблю. И она ответила малой лаской. А как инако? Ведь все это сватовство неважным было, почитай вторым делом. Главное-то другое…

Так и помолвили. Арину-то по уряду отпустили – ее Машка в сенях споймала и защебетала-загалдела. Всплакнули на радостях, да уселись снова подслушивать.

Мужи побалагурили, пива выпили славно, угостились, да и потянулись к выходу. Машка метнулась во двор подглядывать, а Аришка прилипла к щели дверной – хотела еще разок на Андрея полюбоваться. А он уж и вышел!

Князь стоял в гриднице лицом к лицу с дедом Мишей. Всеслав брови свел, вмиг перестал быть веселым-то.

– Так ты помни, Дорофеев, – вытянул из-за пазухи свиток тугой и отдал деду-то. – Согласился, так молчи по смертный день.

– Запомню, княже, – дед свиток взял, поклонился и уперся взглядом в спину Всеслава.

Тот вышел и уж со двора послышался его голос. Опять балагурили.

Воевода подошел к деду Мишке, руку на плечо опустил и молвил непонятное:

– Свечу поставь, Мишка. Свезло, что так-то все обошлось.

Дед кивнул и обое потекли гостей провожать. Аринка думать не стала, к Андрею побежала – хучь одним глазком глянуть из-за угла хоромцев. А он уж на Буяне сидел, и золотую свою высматривал. Взглядом потеплел, когда увидел. Кивнул и глазами показал на Воловью горку, мол, ждать буду ввечеру. Аришка полыхнула румянцем и закивала.

Токмо не довелось встретиться-то…

Как гостей проводили, заторопился и воевода – Фаддея навестить. Дед Миша вошел в гридницу и позвал Аришу.

– Деда… – вошла и встала столбиком.

– Ну, боярышня, скоро станешь Шумской. Рада ли, Ариша? По своей воле? Не обидел он тебя? Может….может, ты тяжёлая уже? – а и нелегко давались деду такие-то вопросы.

Аринка подлетела к ученому мужу, обняла и заплакала радостно:

– Дедушка, что ты! Люблю я его, и он меня любит. Беречь будет.

– А чего ревешь-то, глупенькая? Радуйся. И я с тобой рад. Уедешь вот… – и замолк. Аришка вскинулась, поняла – деду одному плохо сделается, одиноко.

– Я Андрея просить буду, чтобы и тебя взял. Поедешь? Дедушка, одного не покину вовек.

Михаил Афанасьевич долго смотрел на внучку, искал чего-то в ее личике, но смолчал. Кивнул в ответ на ее слова и поцеловал в лоб:

– О себе пекись, Аришка. Мой век уж сочтен. Коли любишь его, так я спокоен и счастлив буду. Хоть кому-то свезло…Где ж видано, чтобы родичи жили при дочках-внучках, еще и в мужнем дому?

– Андрей не откажет, деда. Он…он хороший очень.

– Правда? А с лика и не скажешь. Как есть бес. Аринка, неужели не боишься его? Ведь жуткий!

– Деда, не говори так. Ну, вот что ты. Никакой он не бес! Наоборот, – Аришка защищала Андрея изо всех своих сил.

– Ну, ежели наоборот, то, стало быть, ангел небесный, а у меня глаза отсохли и видят инако. Так чтоль?

Аринка уж поняла, что деда шутит. Обняла крепче. Так и сидели вместе, вспоминали свои мытарства. Аришка спросила про боярство, а дед ответил так, как она и думала. Бежали и прятались от Ярополка, чтобы не посёк.

Темнеть стало – повечеряли. Дед отправился в ложницу, а Аришка выскочила за двери, кинула токмо слово, что к Маше идет. А сама к Андрею полетела! Ведь вскорости поп наложит пост предсвадебный, с того просто так и не увидишься. Токмо урядно, при деде или подружках. Эх…

Шла быстро. По дороге встречала славников, ратнинских жен – кланялись. По первому поклону Аринка-то обомлела слегка, но потом по урокам боярыни Ксении, лик сделала обычный, будто бы всегда боярышней жила и поклоны те для нее дело привычное. У Медведевского подворья уж собралась нырнуть в проулок и бегом к Воловье-то горке, но увидела Машу! Та неслась неурядно, подбежала к Аринке, за рукав цапнула и тянет:

– Аринушка, меня мама послала. Фаддей плох! Горячка началась, мечется и говорить не говорит – сипит. Насилу поняли, что тебя кличет. Не откажи, Арина….Ведь…совсем… – закрылась рукавом и зарыдала.

Арина и думать не стала – сразу пошла за подругой. Какой бы не был боярич, но человек ведь. Брат Дёме и Маше, сын Ксении. В дому боярском Арину не обижали, токмо привечали, да учили. Так что же теперь, отвернуться? Горе общее…

У крыльца Дёмка стоял, к стене привалился, шапка в руке, чуб поникший. Боярин Аким сидел на славке, смотрел бездумно пред собой, а рядом воевода – лицо горестное.

Прошли с Машей мимо – их и не заметили. Мужское горе такое: слезами не изольется, воем не выйдет. А эти – ратные. В любом бою могли с жизнью-то распрощаться…. Всегда готовы были потерять близкого.

Когда из сеней ступили в ложницу, Аришка и поняла – отходит Фаддей. Худо было в комнатке-то, ой худо! Ставни прикрыты, лампада мерцает у образа, свечи на столе. У сыновьей лавки боярыня Ксения: смотрит на Фаддея, не мигая, только слёзы текут. У дверей две сенные девки – подвывать уж стали.

Рыжая испугалась, затрепыхалась. А как инако? Ведь смерти-то близко почитай и не видела. Никого близкого не хоронила. Жутко…

Фаддей голову повернул, увидела Аришку и засипел, забился на ложе своем. Она и метнулась к нему. На коленки пала перед лавкой:

– Боярич, пришла я. Что ты? Ты лежи, родимый, лежи, не вставай.

Фаддей только на нее и смотрел, душу тем взглядом переворачивал. Аришка чуть не закричала. Все внутри взбеленилось, восстало! Молодой же, может еще выживет, а тут его будто схоронили. Окна закрыли, воют!

– Вон пошли, – змеей прошипела на девок, а те заткнулись разом и вынесло их. – Машенька, окна открой. Открой, голубушка!

Машка опамятовала от слез и бросилась ставни дергать. Все и распахнула. Ксения отмерла, на Аринку смотрела. А та села рядом с Фадей на лавку-то, ладонь ему на лоб возложила. А он… Никогда еще не видала Ариша такого-то его взгляда. Будто снесло с него змеиное, злое. Смотрел, как на икону, едва не улыбался. А сам бледный, словно прозрачный. Лоб горячечный под Аринкиной рукой огнем полыхает.

– Фаддеюшка, больно тебе? Жарко? Сейчас я, – взяла тряпицу чистую, обмакнула в миску с холодной водой, утерла-умыла бледное лицо. – Полегче?

Тот попытался сказать что-то, а не смог. Сипел и так жутко, что Аришка снова принялась его унимать:

– Молчи, ты не говори ничего. Я тут буду, – а сама ладошкой его по груди гладит, успокаивает.

И ведь унялся, перестал метаться, смотрел только на Арину. Нетвердой рукой взялся за ее косу, так и держал…

– Ты, Фаддеюшка, лежи. Вон, смотри, закат-то какой. Завтра солнцу быть. Утром проснешься, я тебе каши дам. Ты какую хочешь? Сладкую? Я тебе маслом полью, поешь и совсем здоровый станешь, – ласковый голос рыжей лился тепло, будто сам по себе раны лечил, унимал боль жуткую.

Фадя и опамятовел. Ксения только перекрестилась, когда узрела в сыновних глазах проблеск. Маша села на лавку тихонько и слезы удержала. Поняла нето, так ему токмо хуже. Еще не отошел, а его уж и оплакивают.

А Арина без устали говорила, шептала про все, что знала. Про далёкую страну Египту, про полосатую кошку тигру. Про Большие соленые моря.

Вошел Дёмка, тихонько притулился рядом. И вот уж Маша молвила слово-то про моря. А тут и Дёмка улыбнулся брату. Фадя глазами помягчел, слушал родные голоса. А Аринкину косу зажал в кулаке намертво. Она и не противилась. Если ему так легче, то и пусть…

Боярыня Ксения не дышала почти, боялась спугнуть малую радость, что сыну-то засветила. Сама пыталась говорить, но слова в горле застревали.

Арина без умолку! Все спрашивала у Фади то, да сё. Он головой кивал или мотал, вроде как разговаривали.

В ложницу заходили то боярин Аким, то воевода. Чуть погодя Ариша услыхала голоса деда Миши и Андрея: те вошли в ложницу, показались на глаза Фаддею, пожелали выздороветь, да и ушли.

Аринка и не заметила, как Шумской сверкнул глазом-то на косу ее, что зажата была в руке боярича. Смолчал и вышел вон.

Ночь пала, глубокой стала. Машка уснула в уголку на скамье – положила голову на плечо Дёмке. Он и сам спал. Ксения веки смежила, головой оперлась на сыновью лавку.

А Аринка все шептала, все говорила с Фадей. Гладила по лицу, по груди – утешала. Так и досидела до времени, когда ночная тьма занялась мутной мглой предрассветной. Час наступил страшный, самый смертный. Будто меж ночью и днем, на самой грани, открывается путь на Калинов мост, слышатся голоса умерших – зовут, манят к себе.

– Фаденька, пить хочешь? Воды принести? – Тот головой мотнул и за косу к себе тянет. – Что? Что сказать-то хочешь?

– Прости… – просипел страшно, отдал последние силы на слово покаянное.

Аринка смотрела в глаза умирающего парня, видел в них многое, и не отказала в последней-то просьбе:

– Я зла не держу, Фаденька. Не думай более об этом. – Глазами засияла, а он тот свет и принял. Улыбнулся счастливо, вздохнул и отошёл. Рука-то раскрылась, отпустила косу золотую…

Аришка склонилась над ним, поцеловала в лоб и уж после разбудила Ксению. Не слышала страшного материнского воя, криков Маши и Дёмки. Прижалась к стене, чтобы пропустить боярина Акима и воеводу – бежали к бояричу.

Выползла на крыльцо и колени подогнулись. Упала бы, если бы не крепкие руки Андрея. Взметнул Аришку и понес.

___________________

Сваты привозили с собой каравай, если сторона невесты тот хлеб принимала, значит, давала согласие на брак. Обряд сватовства очень непрост и долог. Автор описал вариант упрщенный.

Думные бояре появились несколько позже описываемого времени. Ради сюжета автор немного опередил исторические события.