Глава 16
Фаддей стоял опричь отца и деда, грудь колесом, шапка лихо на башке сидит, кафтан нарядный, а мысли что лепешка коровья. Аж выворачивало всего!
Ведь утресь, когда князья прибыли на смотр воеводский, раздумал про Аришку с Всеславом говорить. Смикитил, поди, что придется про деда вякнуть, что знает он про княжну беглую. И ведь, не о родном человеке пекся, змий, а о себе. Осерчает князь и будет порубь воеводе, а с того и отец в замес попадет, а там и он-сам, Фадя.
А вот когда при всем честном народе, при дружине, да при ратниках и воеводских начал Всеслав восхвалять Шумского, не стерпел боярич Фаддей! Подумаешь, отмахал князя у соседских, жизнь подарил. Фадя срубился бы не хуже! А все одно – чужая слава-то заела, а пуще всего то, что князь объявил:
– Долг за мной, боярин Андрей. Проси, чего хочешь! Отказу ни в чем не будет.
Ратники-то загомонили, возрадовались за Гарма, за морду-то его резаную. Фадя все уразуметь не мог – за что Андрею почёт такой? Ну, рубит, ну стяжал всего сам и что? Полукровок ведь, от пришлой сарматки рожденный.
Не разумеет змиево племя долга, преданности и правды. Открытое сердце мнит слабостью, помощь без корысти, да выгоды – чтит дуростью. А люди-то все видят! И резаная морда, и нрав мрачный не помеха. Поступки глаголят, а не харя и худой чин.
Вот и слушал Фаддей княжьи речи, кривился, все понять не мог, почему Дёмка лыбится шире некуда? Рад за сармата того? Вот дурак! А уж когда Андрей вышел и свое слово молвил, наново решил говорить об Аришке.
– Спаси тя, князь, на щедром посуле. Мне ничего от тебя не надобно. Ты союзник теперь князю Борису, а я его человек. Разве за помощь дружнюю награду берут? В бою, чай, не спрашивают, так помогают. – Андрей поклонился с достоинством, которого за самим Фаддеем отродясь не водилось.
Ратные загалдели, в доспех кулаками грохотать стали – приветили речь Шумского, отозвались.
– Вон как, – князь Всеслав улыбнулся, вроде как иного и не ждал. – Я в должниках ходить не привык, а потому, слово мое такое – аукнусь тогда, когда надобность будет. В том при народе клянусь.
И тут ратники грохотали железом – радовало справедливое слово нового князя.
Фаддей и решил, что так или инако, но Аришку от Шумского отведет. Зависть точила – резаному пригульному все, а ему что? Аринку увел, славу себе прибрал. Надобно к земле пригнуть, обидеть! Уж дюже высоко взлетел Шумской.
После строя, да смотра ушли властные мужи в главную гридницу: переговорить, осоветоваться. Сидели долго при закрытых дверях, а Фадя сторожил. И дождался!
В хоромах собирали пир: холопки вились, боярские наймиты скакали. Кутерьма. Вот и улучил змий минутку; узрел, что князь Всеслав удалился в отведенную ему гридницу и шмыгнул тайком за ним.
– С каким делом? – У двери остановил его ближник Всеслава: опасный дядька.
– С важным. Пусти нето. Князь узнает, спасибо скажет, – Фаддей хоть и пуганулся глаз-то ближниковских, а все равно пёр: зависть-то жгла, поедала.
– Обожди-ка, – шагнул к князю, пошушукал ему, тот и позвал Фаддея.
– Здрав будь, княже. Фаддей я, Акимов сын, боярич Медведев, – с поклоном.
– Виделись уже, боярич. С каким делом? – а сам глазами ест, аж до нутра прожигает.
– С важным. Позволь сесть?
Всеслав на лавку-то и кивнул. Фадя уселся и начал:
– Княжна Арина, сродница твоя, жива. Тут обретается, – сказал, как в воду ухнул.
А князь застыл, видать, обомлел и задумался. Фадю ажник в пот кинуло. Что будет-то теперь, а?
– Кто еще знает про то?
Тут Фаддей и придумал, как от своего семейства отвесть беду:
– Дед ее, да я. Девка не ведает чьих она.
Всеслав кивнул:
– Кому еще говорил?
– Никому, князь. Понимаю нето, дело-то важное. Княжья дочь кусок лакомый.
– Где живет? Кто она?
Фадя задумался на миг, вспомнил ясные глаза Аришки, косу ее золотую, голос ласковый. Сердце затрепыхалось, зашевелилось человечье в змее, но и смылось завистью худой:
– Арина Дорофеева. В Берестово простой славницей живет. Притекли недавно, ожились.
После тех слов князь совсем задумался, пропал в мыслях, будто Фади тут и не было.
– Как прознал?
Фадя глазами-то заметался и соврал:
– Дед ее напился и обмолвился мне, – выдохнул, когда приметил, что Всеслав поверил.
– Ну что ж, Фаддей, молодец, что притёк ко мне. Еще хвалю, что схроном. Умный ты. Ведь сам знаешь, о таком болтать не можно. Какую награду ждешь?
Фадя и молвил:
– Никакой не надобно. Увези ее отсель и все.
Князь аж брови вскинул:
– Что так?
Фадя промолчал, а князь ему и говорит:
– Дай догадаюсь, не тебя выбрала славница? С ревности?
Фаддея злобой окатило:
– Не суть. Увези и все!
– О, как. Заело тебя, боярич? Ну, будет глазами-то высверкивать. Увезу. А ты молчи, будто воды в рот набрал. Целее будешь. Уяснил? Иди, нето. Здрав будь.
Фаддея, словно ветром сдуло: шел и дышал, как вновь родился. Вона как, беду накликал и счастья получил через то. Змей, как есть, змей!
***
– Сёма, – Всеслав окликнул ближника, тот вошел сразу, будто стерёг. – Слыхал?
– Слыхал, Слав.
– Что мыслишь? – Всеслав обращался сейчас не к прислужнику, к другу.
– Врёт. Дед рассказать не мог. Был бы болтун, княжну уж давно бы Ярополк сыскал. Почитай четырнадцать годков скрывал, а тут взял, да и выболтал не пойми кому? Не верю в то.
– И я не верю. Так откуль узнал боярич-то?
– Слав, тут просто все, подслушал. Этот инако не может. Видал каков? С зависти продал и девку не пощадил.
– А ежели подслушал, то от кого? Дед что, сам с собой балакал? Да еще и Шумской…
Тут ближник встрепенулся и лицом острожел:
– Что Шумской?
– А то, Шумской. Видал в его дому грамотку на венчание с Ариной Дорофеевой, славницей. Ты как мнишь? Это от любви или с того, что княжна она? Может, знает, какой кусок в руки свалился? – Всеслав думать о таком не хотел, но власть-то, поди, ко всякому привычна.
На иного и не подумаешь, а он возьми, да предай. Люди таят сущность свою, с того и князья не шибко доверчивы.
Друзья задумались крепко. Минуты текли, мысли шумели…
Князь молвил первым:
– Сёма, за Фаддеем приставь следить Прохора Трепова. Пусть прилипнет к нему, как смола, все слушает. Как бы кому не шепнул о своем лиходействе. Сам ходи за Шумским! Вызнай все. Он бровью шевельнет, а ты присматривай в какую сторону, уяснил? Самраева отряди схронным порядком в это…как его…в Берестово. Пусть вызнает, кто есть тот Дорофеев и внучка его. Еще надоть узнать, она или нет. Иди, Сёмка. Торопись.
Ближник и ушел. Всеслав глянул на образ, что в красном углу висел, мыслью обратился к Всевышнему с простым вопросом – почто люди такие лживые, да алчные? Нет веры никому, а токмо ему, Вседержителю.
***
Семён Зоходов служил Всеславу верой и правдой: в возвышении и в безвестных скитаниях. Предан был до жути. С того и болел душой за князя, что давно уж другом стал и был для него Славкой-побратимом. Семён глядел за Шумским умело. Пока с князем в бегах-то были, научился тайным делам и прочему такому. И доглядел!
Шумской к воеводе шагнул и просил о разговоре. А Сёмка стаился за стеной – подслушал, подглядел.
– Дядька Фрол, ты уж прости, что в такой день тебя от дел тяну, но надобно. – Андрей поклонился урядно.
– О, как. Ты чего, Андрюха? Чай, не чужаки. Говори нето что там у тебя? – Воевода в настроении: смотр хорошо сдержал, честь дружины высоко поднял, да и в праздной гриднице хлебнул бражки немало. Вон пир-то горой: ор, посвисты и бахвальство удалью!
– Просить тебя хотел… – и замолк, будто с мыслями собирался.
– О чем? Да ну тебя, сармат! Не тяни теля за важное место! Говори уж, герой, – хохотнул воевода: – Чай, княжьему спасителю отказа-то не дам.
– Отец мне грамоту тиснул на церковный брак с Ариной Дорофеевой. По уряду сватать должен сродник, а отец не приедет. Слыхал, князь Борис его услал в Шляхово с Всеволодом рядить. А мне звать-то более некого.
Воевода аж пятнами пошел по всей морде. Сёмка подглядывал, да пугался – не станется ли с воеводой удара или иной беды.
– Чего?! Ты ….Андрюха… Чего удумал?! Забудь. Слышал? Забудь о ней!
Шумской брови вскинул, удивился так, словно узрел чёрта при ангельских крылах:
– Дядька Фрол, ты чего?
– Того!! Не по тебе она. Отступись и забудь.
А вот тут Шумской морду сделал страшную, Сёмку аж тряхнуло.
– Не по мне? Вон как… Отец позволил жениться на славнице, так чего ж ты отлуп даешь? Для меня нет разницы кто она, ясно? Любому рот заткну, если скажет, что неровня она мне.
Воевода охолонул маленько, продышался и уже спокойно молвил:
– Андрюша, не в том дело. Да хоть холопка! Аришку любят и знают. Боярыня Ксения плечом подопрёт, уважать заставит. Аринку любит, хвалила тут недавно. Анна моя поможет. Мы семья тебе, неужто отворотимся? И Арина своя деваха. Светлая.
Шумской еще больше удивился на такую-то речь:
– Так в чем беда? Что лаешься, дядька Фрол? Иди, да сватай для меня.
– Рассказать не могу, но прими на веру. Веришь мне, щеня? Вот то-то же! Она твоей быть не может. Глазами-то не сверкай, не боюсь! Женить тебя на ней, значит снискать для тебя самого погибель. Умыкнешь и утечёшь вдаль, ее под смерть подведешь. На том все, Андрей. Верь мне. Отступись! Арину тебе не отдам ни я, ни дед Мишка.
– Дядька Фрол! – Шумской вызверился, а воевода рукой махнул и отошел.
Вот тут Сёмка и смикитил – Шумской ни ухом, ни рылом об Арине, а вот воевода знает и молчит. Всеславу про нее не сказал, и вроде как не собирается, тайну бережет. А Фаддей… Видать прослушал, как воевода с дедом-то балакал. Вот и всё тут.
Шел к князю и уж знал, что тот порешит. Для того и кликнул Иннокентия…
Был у князя человечек такой. Неприметный, тихий, но умом борзый, да в науках поднаторевший. Велел тому Кешке стоять под гридницей, а сам шагнул к Славке. Рассказал ему все, как есть.
– По-хорошему Арину и деда ее надо бы в расход. Опасна она мне. Сам знаешь, Сём, стол княжеский подо мной шатается покамест. Если ее отдать кому в жены из соседей, то считай конец мне. Дитё родит и тем повод даст меня со стола снять. В тереме запереть, так и умыкнут завистники. Зачем такая докука, а? Воеводу не тронь! Звон пойдет по всей округе, и непонятно, кому он еще поведал. Может сыновьям сказал. Так что, все Медведевское семя извести? Так и молчит он, не дурень ведь. Шумскому-то не выдал. Тьфу! Еще и Андрейка-сармат затесался меж этого всего. Вот нравится он мне, Сём. Редкий паренёк-то.
Семён уж знал выход, только понравится ли Славке, а?
– Княже, ты отдай ее в жены сармату. А лучше того, сам иди и сватай девку для него. Тут ведь как – сразу трех зайцев. Раз – долг отдашь Шумскому, два – Арину прикроешь, вроде как не ведаешь, кто она есть, но привечаешь, три – воевода уймется. Если так печется о девке, так пусть видит, что она под крылом Шумского – тот оборонить сумеет, сберечь. Токмо с воеводой придется держать прямой разговор. Тем и свяжешь его. Будет свой союзный долг выполнять на совесть.
Князь мыслил, молчал, а Сёмка его не дёргал.
– Ну что ж, можно. Токмо одна беда осталась. Разумеешь, о ком я? Этот может и не смолчать. Предаст. – В ответ Сёмка кивнул понятливо.
Семён без долгих раздумий шумнул Иннокентию, что топтался за дверью. Тот вошел и встал – указа ждал.
– Кеша, боярича Медеведева, того, что Фаддей, ты навести тихо. Ему смерть грамотку послала, мол, ждет к себе, но не сразу, а дня через три. И чтоб перед смертью слова молвить не смог. Так что? Весточку передашь? А с ним и из наших – боярича Ильку Закромского. Давно уж наушничает сводному брату Ярополка. Стол подо мной расшатывает, тварина. Чтобы слухов не было, будто я потравил. Иди, Кеша, иди. На себя сей грех беру.
Иннокентий кивнул и ушел. А чего ждать? Дело-то привычное. Две капли настоя с редкой травки и ….
***
Ввечеру, когда уж пир отгремел, пьяных растащили по хоромцам, Всеслав отправился тайно к воеводе. Шел, да сердце крепил, выбирал, что и как говорить старому боярину. Грех-то на себе нёс и не какой-то, а смерть внука.
Княжья доля невеселая, жестокая, да страшная. Людьми распоряжаться, жизнями их, судьбами – не всякий сможет. Грех брать на душу надо уметь! А это дано только тем, кто родился с таким-то даром. Смотреть надобно наперед, ответ несть за всех. И что тут значит одна-то душа, когда многих спасаешь при том, а? Фаддей погибнет, да… Но тем и спасет от войны княжество и сохранит душ великое множество. Эх…тяжко.
– Воевода, разговор есть, – Всеслав и упреждать не стал, вошел в гридницу к старому вояке и на лавку сел. – Присядь-ка.
Фрол Кузьмич лицо сдержал и уселся урядно супротив князя.
– Арина. – Одно слово молвил князь, а вроде как все и сказал.
Вот тут воеводе и пришлось делать выбор, и не какой-то там, а быстрый и верный. Сделал, хрыч старый, и не ошибся:
– Какая такая Арина? Знать не знаю, – и сивую бровь вознес высоко.
– Вот так и говори всем. Инако сам знаешь, что случится.
Вот и весь разговор. Умные-то друг друга понимают быстро, это дурням все надо прожевать, да в рот пхнуть.
Встал и ушел. И не видел уж, что воевода на лавке поник, отдышался и перекрестился на светлый образ в красном углу.
***
Утресь засобирались князья по уделам своим. Пылища, кони топочут, доспехи звенят. Мужеское царство оно такое – все порядком, да с силой. Вольно ж оружьем бренчать.
Шумской свои десятки за собой свел и ждал приказа от князя Бориса. Тот на прощание похвалил, и велел ехать после него. Отбыл гордым порядком – все красовался перед Всеславом.
Андрей-то злился, чуял будто, что беда опричь. Сердцем счернел. Одно грело – Ариша. Вспоминал ее глаза, руки нежные и поцелуи горячие. Припомнил, как любила его в траве ласковой и разумом поехал. Парень же, кровь молодую приказом не уймешь. Через это и решил – пойдет сватать сам-один. И никто не остановит! Откажет дед Мишка – Аришу заберет из его дома сразу, а если что…
Дальше-то не выдумал, дурень влюбленный. Подумалось, что Дёмка может пойти сватом…Побалакать бы, спросить.
Пока в мыслях плавал – греховных и дельных – не заметил, как рядом князь Всеслав очутился. Остался-то с двумя десятками воинов и те худые. С того и отрядец его смотрелся дюже скудно.
– Сармат, а и задумался ты. Беда нето? Вон аж ликом чёрен стал, а глаз сверкает. Ты, оголец, о чем думаешь-то не пойму. То ли убить кого хошь, то ли приголубить. – Князь-то смеялся, а Андрей подумал – уж не знахарь ли он?
Все вмиг узрел и злость, и плотское.
– О чем думаю, то моё, русич, – сказал зло, но опамятовел, чай, не с простым говорил. – Прости, княже. Не хотел обидеть.
– Пустое. Ты вот что, Андрейка, зови-ка меня к себе в гости снова, а? У тебя хоромы хорошие, а мне ехать далече. Передохнуть бы день-другой.
Шумской на князя глянул внимательно, бровью повел, но не отказал. Разумно рассудил – если просится, значит надо ему, хитрому.
– Пожалуй, князь. Рад буду. Токмо, дел у меня много. Опричь тебя сидеть, развлекать и пиво кадушками лупить не смогу.
Всеслав аж ухохотался:
– Наглый ты, но честный. Ладно, я сам пива-то хряпну. Ты кадушку мне токмо выдай.
ндрей хоть и был в сумрачных думах, ухмыльнулся. И тронулись спокойной рысью по лесной дороге от Богуново. Дёмка шел с отцовской дружиной чуть отстав. Шумской утресь слыхал, что из отряда князя Всеслава боярич один потравился грибами, или еще чем. И Фадя с ними попался. Теперь Фадьку везли в телеге: горло у него распухло малёхо, говорить не мог – сипел.
Князь ехал молча, да и Андрей не болтал. У развилки с Берестово боярин Аким отмахнул поклон князю и отбыл со своими. Все за Фадю переживал. А тот вроде ничего, токмо молчал пока.
До Савиново добрались еще темень не пала. Пока коней отдали, рассупонились, князю почести оказали, как смогли, уж свчерело.
– Андрей, можа в баньку, а?
Уж после парной уселись в предбаннике душистом, квас пили. Князь все смеялся, что Андрейка обещал кадушку с пивом, да зажал. А Шумскому не до веселья! Уразуметь не мог, что ему воевода-то говорил об Арише. Тьму раз пожалел, что не выведал: народу много, суета. Надо бы поехать, да расспросить. На том и порешил.
– А что, сармат, когда свататься пойдешь? Грамотка-то при тебе.
– Скоро, княже. Вот спроважу тебя и отправлюсь без промедления.
Всеслав намёк понял, но снова посмеялся:
– Андрюх, а кто пойдет с тобой? Отец-то твой не приехал?
Шумской насторожился:
– Сам. А тебе что с того, княже? Иль со мной собираешься? Так идем, нето. Князь-сват честь великая, – решил пошутковать, да и обомлел, когда Всеслав закивал.
– Идем. Что вылупился? Козу узрел о десять рог? Вот завтра поутру и отправимся.
– Вот не пойму я тебя. И обидеть не хочу, но и промолчать не в силах. Ты чего прилип-то, как смола? Есть дело до меня? – Шумской чуял подвох, не разумел, чего ждать.
– А то нет? Андрей, хучь верь, хучь нет, а долг за собой чую. Завтра сосватаю тебя. Да и любопытно на Арину-то твою глянуть. Это какой же павой надо быть, чтобы боярина окрутить? Да еще такого как ты, смурного.
Шумской уж рот открыл, чтобы дать князю отлуп, да примолк. Воевода сказал, не отдаст Арину, так вот пусть князю и перечит. Ишь, удумал, не отдать! Андрюха вмиг смикитил выгоду свою и заулыбался:
– Идем, коль не шутишь. Токмо знай, Арина и отказать может.
Всеслав аж глаза выпучил и квасом облился:
– Чего? С какого ляду?
– С такого. Упрямая. Не хочет своим худородством меня опорочить. Уговариваю уж давно.
Всеслав только глаза возвел к притолоке:
– Чудны дела твои, Господи, но средь них самое чудное – баба.