Глава 15

– Извергну*! Так и знай! Ума лишился? Из-за кого? Из-за девки? Ты чем думаешь-то, Андрей?! – боярин Глеб Шумской кричал так, что стены тряслись.

Андрей знал, что отец не примет его решения, не даст благословения* на брак с простой славницей.

– Извергай, – только и молвил отцу, а тому аж кровь в лицо кинулась!

– Чего? – зашипел нечеловечески. – Псу под хвост все дела свои? Андрей, ты ведь сам все, своим горбом! Я тебя в Савиново послал, так там пустошь была! Сам стяжал и дружину, и богатство. Все отниму, все, слышишь?! По миру пущу! Ты ведь надёжа моя! Старшие пустыми оказались. Кто ж худородной кланяться станет? Ты дурак?!

– Я свое слово сказал, отец. Иного не будет. Извергай, коли так. Савиново отнимешь, другого стяжаю.

Глеб задохнулся злобой-то, но уж понял, Андрюха не свернет. Упрямый!

– Андрей, пойми ты, дурень, ведь пожалеешь…. Любовь-то пройдет, с чем останешься, а? – решил по-доброму уговаривать.

– А ты с чем остался? – и взгляд чернючий, блесткий в отца вперил. – Думал, не вижу, как после материной смерти себя поедом ел? Не так? Много тебе счастья-то было без нее? Да, ел с золота, кланялись тебе поясно и что?

– Долг у меня! Не мне тебя учить тому. Боярский долг! Уважать должны, бояться. А кому ты нужен с простухой на шее, а? – но со слов сына немного отмяк, ведь прав был, паскудыш.

– Я пригульный полукровок. Если уважают меня и боятся, то токмо потому, что поступки мои и дела видят. Если кафтану боярскому кланяются, то грош цена тому боярину, – набычился Андрей, хлестался почитай насмерть.

– Ты….да ты кому сейчас говоришь такое?! Ушлёпок! Обсосок малолетний! – Глеб-то тоже не пальцем деланный, боряин как-никак. – Дела твои? Да кто б ты был без боярского чина?

– Тем и был бы, отец. Боярин или инако кто, мечи в моих руках, башка на моих плечах и душа при мне. Извергай. Оставайся нето с боярыней своей постылой. Пусть она тебе кланяется, а в спину злым взглядом смотрит. Хорошо тебе, отец, в своем-то дому ненависть терпеть? Я не стану, – и кулаком по столу треснул, поднялся. – Тебе когда Савиново вертать? Ныне или погодя?

– Охолонь! Сядь. Не отпускал я тебя еще. Ишь, горячий. А с виду мертвяк мертвяком. – После отцовских слов Андрей снова уселся за стол в большой богатой гриднице, Глеб тоже опустился на лавку: – Сильно присушила?

Молодой боярин смолчал, но улыбка по лицу промелькнула, украсила и глаза сверкнули.

– Так-то оно так. Андрюх, может, взял бы ее на лавку-то? Иной раз опосля этого дела все и на нет сходит? – Андрей в ответ таким взглядом ожёг, что отец сразу понял – не послушает. – Я, когда мать твою видел, весь млявый становился, аж коленки дрожали. И не прошло… Видать, на роду тебе, сын, написано одну любить. В меня. Кровь-то не водица.

Повздыхали малёхо, молчком.

– Кому я удел-то твой отдам? Славке? Так он из кабаков не вылазит, скотина. Зенки зальет бражкой и спит до полудня. А Севка здоровьем хезнул. Боюсь, заберет его лихоманка по осени. Вот дела-то какие, сынок.

Андрей заметил, что отец сдал сильно: сивые усы поникли, веки набрякли. Когда дети не радуют, откуль силам взяться на старости лет? Вот то-то же…

– Себе забери. Мне не надобно.

– Не надобно ему! Гляньте, выискался тут! Швыряет добро почём зря. Дурак-дураком! – Глеб-то так ругал, по уряду. – Чьих хоть она?

– Внучка ученого мужа. Арина Дорофеева. Дед Михаил Афанасьевич Дорофеев. Князей учил, бояр. Книги пишет-продает.

– Хоть не холопка, и на том спасибо Андрюш. Ну…так-то еще не сильно худо. Но худо! Чего лыбишься, ушлёпок?!

– Бать, да хоть чернавка. Пойми, не в том суть для меня. Худо, не худо…

– Я-то пойму, а вот люди? – Глеб вздохнул, понимая уж, что сына не перепрёт и не извергнет никуда.

Надёжа. Глеб сию минутку и подумал, что Бог благословил его Миленой – матерью Андрея – и самим Андреем. Инако, быть ему на старости лет одиноким. Старшие сыновья бремя, не подмога. А вот Андрюха… Может, по возрасту, может по любви, но узрел поживший боярин в том перст судьбы. Решил не брать греха на душу и не отпихивать дитё родное, да любимое. А пуще всего – вину чуял перед Миленой….

Любил ее крепко, ад до свечения в глазах. Умирала, просила сына беречь, так что ж теперь? Извергать из рода? Костьми ложиться, парню жизнь ломать? И себе до горки.

– Какая она хучь? – спросил-то так, для виду, а сын удивил.

Глеб-то аж обомлел, когда лик узрел – счастливый, крсивый, ежели не сказать благой.

– Золотая. – и лыбится, щенок!

– Так уж и золотая? – Глеб-то с того обомления и сам разулыбался.

– Как есть. – Ну…и давай хохотать обое.

– Ох… Вот уж не чаял, что ты, Андрей, такого любовного пылу. И ведь ходил-то харя муторная, резаная. Думал, что ты улыбаться не умеешь. Вона как скрутило. Где писать-то, дурилка?

Андрей вынул из-за пазухи грамоту церковную и отцу подал. Тот печать-то свою и поставил, придавил воск перстнем именным.

– Спасибо, отец. Век не забуду, – поклонился поясно, а потом обнял пожившего боярина, согрел теплом родным и благодарным.

– Иди нето. Ведь не усидишь у меня теперь. Вон зенки-то сверкают, не было бы пожару, – Глеб скрыл мягкость свою за шуткой, не показал сыну, как дорого ему ласковое сыновье слово. – В Савиново сам приеду. Покажешь золотую свою… Ведь что удумал – золотая. Курям на смех!

Провожал сына сам-один: боярыня Агафья так и не вышла приветить пригульного. Глеб поглядел на удалого Андрейку, кивнул и махнул рукой крепкой на прощание. А тот гикнул свой десяток, и пыль взвихрилась под копытами.

Андрей с отрядом своим ехал пограничными землями – дурное место. Князь-сосед посадил в городище сынка своего непутёвого, так тот кроме грабежей и охоты не признавал иных дел. С того малое войско ехало тихо, поглядывая на дороги, посылая вперед себя дозорного.

Шумской злился на такое медленное топотание: шутка ли, отец грамоту подмахнул! Ведь Андрей и не ждал… Уж думал, куда утечь с Аринкой, чтобы семью кормить. Порешил, что к князю Борису: тот Андрея знал и уважал, а стало быть, принял бы в дружину городищенскую. А тут на тебе: не иначе чудо! С того Шумской торопился к Арише, нес добрую весть и все надеялся, что упрямица его золотая согласится венчаться. До конца уверен не был, с того пугался, и смеялся сам над собой: врагов оружных не боялся, а тут девчонку-невеличку робел.

Пока думал, да прикидывал, как переломить ее упрямство, добрались до Косого зева: место аккурат с землями соседнего княжества. Вдалеке вроде как шум? Бой?

– Еська, сгоняй по-тихому, – молвил Андрей. – Брони вздевать. Порядком идём. Сторожись!

Обученный десяток вмиг приказ исполнил: в бою-то слухать надо главного, инако голову сложить недолго.

Сокол обернулся быстро:

– Отряд, конный. Чужаки. Стяг не успели поставить*. Секут соседские, Всеволодовские.

Все замолкли, зная – решает Шумской как быть. Вроде надо помочь, а с другой стороны – не пойми за кого ратников под мечи подводить. Тут вель и дозорное войско недалече: их вотчина и работа.

– Кто кого?

– Соседские теснят.

Андрей тронул Буяна коленями:

– Мечи, стрелы. Не отставай! Своих видь!

Ну и пошли на выручку. Внеслись на поляну уж когда чужаки сдулись. Соседские-то умелые. В лесу воевать – как пряник сожрать. Андрей приметил богато одетого мужа: мечом махал глупо, словно мух гонял.

Шумской и двинул на помощь. Пнул соседского плечом, добавил в ухо кулачиной и мечами засвистал привычно. Куражу-то особого не было: ни те ляхов ненавистных, ни добычи. Так, пугануть маненько. Ведь и не вороги, а так, мелочь озороватая, соседская. Коли не чужаки и не ринулись бы, поди. Уж соседей бы всяко признали.

Богатого мужа посекло чутка: рукав-то на одежке кровью сочился. Андрей его и прикрыл; смахнул пол морды с рыжего соседского – не стал бы, но тот в раж вошел, крови снюхал и попёр кабаном. Сам виноват!

Соседи поняли – не сдюжат. Мечи подняли и отошли на десятка два шагов.

– Мертвых бери, – Шумской главному, – и передай, еще раз полезете, пощады не будет.

Матерый соседский своим кивнул, те сторожко с коней сошли, своих собирать, да глаза тупить от стыда за такое-то. Смылись по-скорому.

Токмо молвил, показался дозорный отряд князя Бориса: воины серьезные, пограничные. Вел Петька Ухов. Поровнялись, поздоровкались. Шумской рассказал, что малёхо они припозднились и он сам соседских пощипал да и спровадил по-добру. Петька кивнул, мол, все урядно, махнул своим, а напоследок зыркнул на богатого: не признал, опасным не счёл и увел свой отряд.

Пока балакали, чужаки уж оправились, мертвых своих волдохать начали. К Шумскому-то главный подполз:

– Как звать тебя? – богатый вопрошал уверенно, будто власть на себе нес не один год. Ни тебе здрасти, ни спасибо.

– А тебе что за дело? Радуйся, что выжил.

Богатый морду морщил, видно рука болела:

– Не больно-то ты приветлив, – и бровь воздел гордо.

– А должон?

После Андреевых слов муж глянул внимательно, но серчать на такой-то отлуп не стал:

– До Богуново далече?

– Не так чтоб.

– Проводи. Внакладе не будешь, – и снова бровь изогнул, вроде как приказ отдавал.

– А тебе что в Богуново? – Андрей спросил и к своим обернулся: – Еська, в дозор. Прямо смотри. Захар, назад.

Муж смотрел на обученных воинов внимательно, подмечая, что и как. От Андрея то не укрылось, но смолчал: за погляд злата не берут.

– Я к воеводе Медведеву. Слыхал о таком? Проводи. Отплачу.

– Я не наймит. За деньги не вожу. Надо, и так довезу. Ступай за нами. Лихое задумаешь, не взыщи, порублю.

Богатый снова кивнул, да так, будто одолжил. Оставили людей подбирать мертвых, указали куда везть и с половинным чужаковским отрядом двинулись. Опричь Шумского ехал сам богатей и ближник его с непростой мордой: глаз вострый, борода опахалом, плечи широченные.

– Ты как тут оказался? – мужу, видно, худо, но держится.

– Случаем. Бой услышал.

– Стало быть, мне свезло крепко?

– Стало быть.

– Сармат?

Шумской привык к вопросу, обижаться не стал:

– Сармат.

– Обоерукий. Редкое умение, я не видал досель.

Андрей опять сдержался, вопрос-то привычный:

– Обучен.

И снова муж смотрел, будто жёг:

– Ты не из говорливых. Другой бы соловьем пел, мол, жизнь спас. И денег не попросишь?

– За что? Я соседских гнал с земли князя Бориса.

– Служишь?

Шумскому не нравился разговор, будто допрос:

– Я знать не знаю, кто ты есть. Ты имени-чина своего не назвал, так для чего тебе знать служу или нет? Езжай нето, – и голосом надавил, чтоб наверняка.

Ближник богатого брови насупил, подъехал, рот открыл, да хозяин его остановил, будто уста замкнул:

– Сторожкий ты, боярин.

Шумской теперь сам бровь возвел:

– Тебе откуль знать, какого я чину? Льстишься?

– По повадке. Несешь себя высоко, а стало быть, не простого роду. Ну не славник же ты, и под тобой десяток вижу. Ратник? Так доспех богатый, такой не у всякого есть. Мечи редкие, речь борзая. Боярин.

– А ты купец? Вмиг оценил, что и как. Да и деньгой за помощь платишь. – Андрей и сам не понял, к чему подкинулся так, да и заговорил.

– Ошибся. Не купец. – Муж в седле-то покачнулся, скривился совсем и начал на бок заваливаться. Шумской поддержал, не дал сверзиться с коня-то. Ближник подоспел – хозяина принять.

– Власька, подь, – Шумнул ратнику своему, – перевяжи. Кровью изойдет.

Пока тащили богатого с коня, пока с раной вошкались, Андрей вскипать начал. И как инако? Аришка ждет, да и сам он заскучал-затосковал. Хоть и ругал себя дурным, а все одно – тянуло к ней так, что слов нет. Подарок припас на сватовство: перстень редкий, да шаль дорогую*.

Когда уж тронулись, богатый снова возле Андрея тёрся. Шумской хучь и терпеливый малый, а все одно – зубами выскрипывал. Тащились, будто прогуливались. А тут еще и тучи начали собираться. Парило.

– Гроза идет, – подал голос чужак.

– Да ну? А я думал ангелы крылами солнце-то засупонили. Ты быстрее можешь? – Шумской не сдержал нетерпения своего дурного.

– Воин дождя испугался? – подначил богатый. – Куда торопишься, боярин? Не иначе, как к девушке?

– Вот смотрю я на тебя и думаю, как тебя раньше-то никто не посёк? Язык у тебя, что помело.

А тот только хохотнул в ответ. Шумского аж передернуло. Вона как! Кровь остановили, так ржать начал, аки конь.

– Надо быстрей, так давай. Сдюжу.

Андрей Буяна понукнул и пошли борзой рысью. Грозу-то опережали малёхо. Ехали ходко, лес тихий был. До темени и добрались до Савиново.

– Тебе туда, – Шумской указал рукой на дорогу. – Промеж леса, через реку. У развилки свернешь на большак и ходу. Ночью там будете.

А богатый бледный сделался, аж до синевы: устал, поди, да крови обронил немало. А тут еще дождь посыпался, да споро так; капли, что вишни крупные.

– Вот что, боярин, далее не смогу. Пожалуй, придется приюта просить. Тебе деньгу предлагать, али так примешь?

Шумской кулаки сжал от злости. Но Аринку припомнил; вот точно знал, она бы не выгнала. Обругал себя дурнем, щенком, но понял – не откажет человеку. Уж видно такой его удел: спас, так теперь принимай ответ за него.

– Едем.

Завернули к воротам; на заборолах их уж видели, кинулись открывать боярину-то. Пока летели к подворью, вымокли, будто в реке скупнулись.

– Дарья, Анна! – Шумской влетел на крыльцо. – Гостя примите. Ранен.

И более ничего не сказал: хозяйки-то обучены. Холопы забегали, коней приняли, распихали чужаковских вояк по малым хоромам. Ратники десятка по домам отправились, а те, что подворье караулили встали на дозор. Чужаки в доме.

А Андрей умылся с дороги, накинул одежки чистые и стал ждать ночи; он бы и сейчас уж мчался в Берестово, но как Аришку-то выманить? Грозища. Решил по темноте лезть к ней в окно. Авось, не спихнет.

Посмеялся сам над собой. Арина не толкнет. Любит. Так затосковал, что решил прям сейчас и махануть. Гроза? Пустое. Ведь, не сахарный. Подумать-то подумал, а Боженька решил инако. Дверь в гридницу отворилась, а на пороге чужак – одежка чистая, морда умытая и не бледная совсем. Шумской чудом сдавил злой рык:

– Не знаю, как у тебя в дому, а у меня гости по сеням-то не рыщут. Тем более незваные.

А тому хоть бы хны: прёт в гридницу, да на лавку садится. Андрей дыхание унял, пелену яростную с глаз скинул и пошел к гостю чудному:

– Вставай и катись отсель. Я принял, а потому не выгоню в ночь, но место своё знай. – Такого Андрея боялись все.

Богатый слегка ошалел, глазами захлопал, подался от Шумского, но вроде как очнулся и спину выпрямил:

– Будет орать-то, боярин. С князьями так не лаются.

Шумской по началу не разумел, о чем он бает, а уж потом припомнил весть от воеводы, что князья едут. Бориску-то он знал, а это… Всеслав? Заместо Ярополка? Во дела!

– Князь Всеслав?

– Он.

Андрей постоял малёхо, подумал и поклонился:

– Боярин Шумской. Андрей, сын Глебов. Полусотник князя Бориса.

– Садись, нето.

Пришлось сесть, не стоять же истуканом, да и князю просто так не скажешь – золотая меня ждет.

– Ты мне жизнь спас, Андрей.

Шумской промолчал, токмо легонько кивнул.

– У себя приветил, имени моего не зная.

Опять смолчал Андрей, кивнул наново.

– А к людям моим дозорных приставил. Не дурак, стало быть. Чужаки в доме. Воины у тебя обучены, то похвалы достойно. И сам рубишься, аки бес.

Тут Андрей кивать не стал, а просто смотрел на князя. Чего говорить-то? Уж дюже сладко мажет…

– Я принял стол после Ярополка. Дружина лихая, но служила долго иному князю. Люди свои нужны, верные. У меня воинов нет, я беглый. На стол призвали токмо по крови. Пойдешь под мою руку? Возвышу.

– Не пойду, княже. Я слово давал Борису, его и сдержу. Невместно князей-то менять. Не портки.

А Всеслав токмо улыбнулся:

– Иного и не ждал. А женишься на простой, потому, что слово ей дал?

Тут Андрея тряхнуло! Откуль знает? Ворохнулся взглядом по гриднице и узрел – грамотка-то на столе лежит, развернулась. Читай, не хочу. Высверкнул глазом-то на приметливого князя, а тот потешается сидит.

– На ком женюсь, то мое дело, княже. И смех твой мне обида. Что нужно тебе? – голосом надавил.

– Смелый, борзый. Молодец.

– Спаси тя на добром слове. Только на вопрос мой ты ответа не дал. Чего надобно тебе, княже? – Шумской и хотел промолчать, но не смог. Уж больно любопытно стало, что за князь такой – все видит, примечает. И глаза вроде не мудрые, княжьи, но без ярости.

– А ничего, Андрейка-сармат. В Городе так-то не побалакаешь. Везде уши, да ушлые люди. Льстецы кругом, ищут поживы. Ты вон даже меня напугать умудрился словом-то. Такое мало кому под силу. С тобой-то как воздуха глотнул.

– Тебе, княже, щей надо глотнуть. Завтра в Богуново смотр дружинный, а ты еле сидишь. Ратным свое бессилие показывать не можно. Как поставишь, так и пойдет. Поешь, выспись.

– Во как. Советы давать принялся. Я те дядька, чтоль? – а сам улыбается. – А и давай щей. Что лупишься? Князя принял, так угощай.

Щи на столе появились сразу, за ними жбан пива молодого. снетков всяких. Князь и разговорился, а Андрюха слушал и молчал, мотал на ус. Уразумел кое-что: князь не дурак вовсе, а уж ежели начистоту, то мудр. Взял под себя Ярополкову дружину, почитай, наилучшую, а на смотр ратный вояк не привел, ибо не счел разумным хвастаться удалью: завистники есть и промеж союзников. Ехал окольно, высмотрел все Борискино хозяйство изнутри, оценил. Не прост, князь, ох непрост.

С того Шумской особо не трепался о важном, хотя князь и пытался выспрашивать. Позже, замолк, ожёг мудрым взглядом Андрея, вроде как понял, тот болтать лишнего не станет, и перевел разговор на обыденное, да занимательное. Андрей простачком прикинулся и разговорились: проболтали, как други, с пол ночи. Опьянели.

– Так ты мне про Арину Дорофееву ничего не рассказал. Что? Жалко тебе, сармат?

– Не жалко, русич, но не расскажу.

– Тьфу! Почему? Я ее не умыкну. Себе дороже. Ты вон мечи свои достанешь и давай махать. А еще страшнее, бровь свою бесью изогнешь. Жуть, – Всеслав хохотнул.

– Не умыкнешь. Не отдам. А говорить о таком не могу, не взыщи. Мое это, разумеешь?

– Разумею.

И так еще час. Потом уж Андрюха тащил князя на плече в ложницу: нахлестался, хрыч поживший. Ближник его, аки пёс вился возле, помогал. Скинули князя на лавку, отдышались. Князь сопел, ближник опричь начал устраиваться, так и Андрею пора! Вышел, дверь в ложницу прикрыл, да и поскакал борзо во двор; после грозы-то свежо, небо чистое, звезды сияют, как глаза Аришкины.

Буян нес, как голубь летел! У Берестовских ворот охранные признали Андрея, пустили. Тот намётом до боярского подворья, оставил коня и петлями, по проулкам до Аришкиного дома бежал, спотыкался. А и силен Всеслав пиво-то глушить!

Влетел в репейник, ругался. Снова бежал, да обирал на ходу с себя репьи-то. Шапку обронил, а где не запомнил. Так со стороны-то глянуть – вылитый Демьян после бражки: бежит, смеется. Хорошо, не приметил никто, как Гарм по закоулкам-то щемится.

Так и допетлял до Аришиного подворья. Через двор шел, не хоронясь – знал, поди, вскинуться некому. Потоптался под распахнутым окошком, порешил не шуметь, ухватился за край, и сиганул в ложницу. Огляделся в полутемной комнате и увидел ее.

Ариша спала, но услыхала шум и подскочила. Глаза огромные, рубашка с плеча белого сползла, освободила из плена красоту. Коса рассыпалась, и даже в ночи золотом полыхала.

– Андрей! – В глазах счастье плещется, радость такая, что через нее и взлететь-то недолго.

Шумской и отвечать не стал, обхватил, к себе тиснул, и носом в волосы зарылся. Душистые, мягкие….

– Неужто, дождалась? Думала не придешь, – голосок шелковый, нежный.

– Я мёртвый к тебе приду. Ты жди токмо. Всегда жди, – покрыл поцелуями быстрыми, жадными личико сияющее.

– Светает уж… Увидят тебя, любый, – вроде и гнала, но держала-то крепко, целовала сама, словно в последний раз видела. – Андрей, что ж так поздно? И вместе не побыть… Пора, увидят!

– Знаю…знаю, Ариша… . Еще хоть миг, – пьян бы не пивом, но ею.

Подумал еще, что любая другая бы поняла – хмельной – и осердилась, а Ариша ни слова, ни полслова. Только глаза ясные сияют, полыхают любовью.

Оторвался-то с трудом, и молвил:

– Арина, отец благословение дал свое, грамоту тиснул. Ты пойдешь ли за меня? Я и так посватаюсь, но знать хочу допрежде, – и в глаза ей заглянул, а там снова осенняя речка, да весенний листок поблазнились в предутреннем сизом свете. Так бы и любовался.

Рыжая обомлела, брови вскинула, не веря, опасаясь. Так и стояла молчком, держалась крепко за плечи-то боярские.

– Хоть слово молви, – Шумской улыбался: счастья-то полны карманы!

– Так ли? Андрюша…Ушам не верю…

– Когда я тебе врал? – вскинулся Шумской, да тут же вспомнил, как притворялся спящим-то: удружил, Дёмка, да и сам хорош.

Арина будто поняла, о чем думает и засмеялась. И вроде обычно, но у Андрея в голове шибко шумело от хмеля и любви, а потому целовать кинулся, за смех этот – тихий, ласкающий.

Поцелуи-то жаркие, руки смелые. Одного жаль – в подклети завозились холопы, летом-то чай, долго не поспишь: вставали до света. Пришлось Аринку из рук выпустить и в окошко сигать. Аришка подбежала к открытой ставне, вслед смотреть, и уж там Андрей тихо прошептал:

– Через два дня жди сватов.

Аринка только головой покачала, слезу уронила:

– Не пойду, любый. Отец твой не отвернулся, так другие хаять начнут. И не уговаривай…

– Золотая, умыкну ведь! – Шумской только диву давался ее упрямости.

– Отступись, Андрей. Ведь себе на горе, – и слезы рукавом рубашонки смахнула.

– Забудь слова такие, Арина. Жди меня! – В подклети дверь уж скрипнула.

– Всегда жду.

Андрей кивнул и исчез в предутренней мгле. Буяна вывел еще борзо, за ворота Берестовские выехал урядно, а уж по дороге и сдулся, уснул: хорошо добрый конь дорогу знал, привез хозяина на двор и встал. Холопы собрались опричь и боялись разбудить Шумского, дивились только на такой вот циркус и кафтан боярский, что усеян был репьями, как небо звездами.

____________________

Извергнуть – в данном случае, изгнать из рода, отвергнуть.

Благословение – раньше могли и не обвенчать без родительского согласия. Для справки: церковь следила за тем, чтобы браки не были близкими по родству, касалось вопроса вырождения и смешения крови между близкими родственниками. Родителям полагалось знать, в каком колене родство, с того и давали устное, иногда и письменное разрешение на брак. Но основой не было, могли и обвенчать. Куда большим грехом считалось венчание людей различного вероисповедания.

Стяг – боевое знамя дружины. Надевали стяг на древко только в бою. Успеть – значило подготовиться к битве. Бой без стяга – нападение внезапное.

Кольцо и шаль – на сватовство жених дарил невесте кольцо и шаль. Традиция.