Глава 14
– Арина! Арина, очнись. Заснула? – боярыня Ксения сердилась. – С утра как во сне ходишь. Что ночью-то делала, непутёха?
Аришка аж подскочила на лавке, поняла, что урока не слышала. Румянцем залилась, но опамятовала. Ксения же не знает, что ночью-то было.
– Прости, матушка-боярыня. До света сидела. Заказала мне купчиха Колова к свадьбе дочери понёву* вышивать.
– Ну, хучь так, – Ксения сердиться перестала. – А Маша моя вечор орехи грызла, да семечки лузгала. Вот и я вся ее работа.
– Так скучно ей. Боярышня наша умница, да бо ярая. Ей бы указывать.
– Сиди уж, защитница. Кому указывать, и чего? – Ксения задумалась на долгую минуту. – А может и надо. Аришка, я ей в людишек дам и отряжу следить за малыми хоромцами. Может, и будет толк. А ты иди, да привались на лавку-то вон в девичьей. Роздых себе дай, золотая. Глаза видеть перестанут, так какая из тебя вышиваха? А потом найди мне Машутку мою. Я ее послала на торг купить кой–чего.
– Дай те Бог, боярыня, – Аринка поклонилась. – Посплю и Машу сыщу.
– Вот и иди, – Ксения поднялась со скамьи, пригладила рыжую Аринкину макушку, а потом и вовсе в лоб поцеловала. – А и хорошо, что ты с нами. Светлая. Иди нето.
Аринка и побрела. Спать-то ночью и вовсе не спала: какой сон, когда счастье плещет, через край льет? Еще и думки небезгрешные… Андрей вчера так целовал, что и разум вон. Ох, скорее бы вечер! Увидеть его опять, обнять и прижать крепко. Да хоть и его стать, чего уж…. Все равно ведь не отпустит.
От тех мыслей Аринку жаром опалило, глаза засияли; такой и увидели ее братья Медведевы.
Дёмка с Фаддеем сидели под хоромцами, от зноя летнего хоронились, глядели на Аринку, что шла по двору, будто плыла: красивая, аж зенки выпрыгивают.
– Фадь, а Фадь, ты глаза-то свои не лупи на кого не надь. Я уж говорил тебе. Забыл нето? – Дёмка на брата удивлялся:
ведь недобрый он какой-то, далёкий, а как рыжую видит аж светится; будто пламенем его обдает.
– Твоя какая забота? Хочу и смотрю. Для друга стараешься, для сармата своего козлячьего? Ну давай, чего уж.
– С чего взял? Аринку-то ты обижал, сам видел. Или не помнишь уже?
– Так и я кой-что видел о прошлой ночи-то. Додумались девку в парнячьи портки рядить, – Фаддей хмыкнул ехидно.
– А видел, примолкни. Не твоего ума дела. Аринку тронешь, не спущу. Ежели меня не послухаешь, сдам с потрохами Шумскому и не погляжу, что брат ты мне единоутробный.
– Иди, жалуйся. Думаешь, испугаюсь морды его резаной? – Фадя хорохорился больше: так-то Шумского все боялись, а он особо. Потому и не любил.
– Вот ему напрямки и скажешь, мол, не боюсь тебя, сармат такой-сякой, и жди.
– Чего ждать-то? – Фадя брови вознес.
– Жди, когда он тебе кишки по одной вытащит из пуза и жрать их заставит. Я помогу по-братски, прожую с тобой парочку.
Братья переглянулись, подумали и засмеялись: Дёмка просто потому, что смешно, а Фадя потому, что расплата уж близка. Будет Шумской сам себе кишки грызть, когда у него Аринку увезут из-под носа.
Аришка не слыхала той перебранки, шла, словно в тумане. Протопала мимо девичьей, куда ее боярыня-то отправила, и чудным макаром оказалась возле малого торга.
– Аринка, туточки я! – неурядно закричала Машка. – Ух, жара сегодня. Айда купаться на бабий ключ? Там девок-то сегодня полным-полно.
– Айда. – И пошли ведь, охламонки.
На бережку рассупонились, в воду чистую, светлую вошли и порезвились вволю! И то верно! Чего ж себя не удоволить, а? А потом косы чесали-сушили. Пока Машка трещала с Маврой-кожевничихой, Аринка уснула. А ведь думала, не сможет; ведь такие мысли в голове крутились, в такие омуты тянуло.
Девки-то растолкали, но уж спустя время: дали поспать-понежиться на травке, и на том спасибочко. Шли гуртом до дворов: смеялись, прибаутничали. Ребятки видели девчаток, свистали и заманивали. Ох и шуму, ох и весело!
Арина дома уж совсем проснулась, особливо, когда приметила, что солнышко клониться. И тут ее почитай лихоманка пробрала: и трясло, и радовало, и понукало. Сидеть невтерпеж, ждать сил нет. Так бы подхватилась и понеслась к реке, к Воловьей-то горушке.
Вечеряли с дедом молчком: Михаил Афанасьевич весь в думах был, на Аринку поглядывал, будто прикидывал чего. А Аринке ни до чего – лететь бы к Андрею, а там хоть трава не расти!
Холопья семья дневные дела поделала, Аришке отчет дала, а теперь спать расположилась. Неждан все бубнил в подклети своей, а Уля отругивалась, мол, спать мешаешь. Потом и они угомонились. Аринка тихонько и прошмыгнула на двор, а оттуда по дороге да к реке. Когда домки прошла чинно, когда никто уж не видел – понеслась, что ветер! Коса полощется за спиной, ноги резво несут, щеки горят, а из груди крик радостный рвется. Дурная, как есть дурная!
Влетела в рощицу, огляделась – а нет никого. Чуть не заплакала – не дождался? Или не пришел? Долго-то печалиться не случилось: руки горячие обняли, прижали к крепкому телу спиной, губы нежные по шее прошлись-пробежались шелковой лаской.
– Поймал, птичку, – голос Шумского приласкал не хуже поцелуя: глубокий, нежный, но горячий, как печь в зиму.
– Долго ли ловил, Андрей? Ведь сама в руки кинулась. – И еще один горячий поцелуй, теперь уж под ушко, сладкий такой, что не передать. – Отпусти, посмотреть на тебя хочу.
Он и повернул ее к себе мордашкой, но из рук крепких, все одно, не выпустил:
– Никак скучала?
Арина поняла токмо одно – он сам скучал, едва ли не сильнее; вон глазами как высверкивает, грызет сердечко девичье, любовью точит. Красивый… Смуглый лик нежностью подернут, волосы густые, плечи широкие. Рубаха богатая на неё кафтан наброшен. И что ж ответить, а? Вздохнула и призналась:
– Скучала. О тебе все мысли, Андрей. Хожу, как в тумане.
Другой бы возгордился, приосанился, а он:
– То и дорого, золотая. Я будто знаю, что думаешь обо мне. С того и жив, пожалуй. Спасибо, Арина, – голову склонил и поцеловал, а она ответила и обняла за шею.
Кафтан боярский в траву упал, за ним очелье девичье… И завертел, затянул омут любвный – не вырваться. Поцелуи шелковые крепче кандалов держали, руки горячие, смелые – плен сладкий. Тут любая бы разум обронила, а Арина и подавно – ведь любила сильно и его ответ получала, как подарок.
Трава-то мягкая и приняла их на себя, ласково коснулась, будто рада была. И Арина счастлива стала… Стыда не чуяла – какой стыд, если любовь искрами сыпет?
Андрей спустил уж рубаху с белых плеч, покрыл поцелуями грудь нежную, девичью, а Арина, бесстыдница, те ласки принимала радостно, стонов не сдерживала, будто умоляла продолжать. Андрей себя держать не смог, да и надо ли было? Накинулся, жадностью любовной опалил Аришку, руки не дал поднять, сам ласкал – сладко и горячо.
Шептал что-то на ухо, да она уж и не разумела. Только голос его слышала, и он взвивал в ней и омут, и страсть, и сладость. Одно запомнила.
– Ариша, золотая, мог бы, на себя боль твою принял. Прости меня.
Болью ожгло, крик-то вырвался последний девичий, но Андрей унял поцелуями, руками нежными, шепотом жарким. А там уж не до боли; сладкой волной окатило, смыло все, что живое вокруг, остался только Он, любимый, единственный…
Сплетались тела в высокой траве, омывались светом лунным, любовным. Только стоны, да жаркий шопот, звук поцелуев и песня Аришки, что вырвалась из груди в самый-пресамый лучший миг.
Андрей дышал жарко, ткнулся носом в ее шею. Сжал так, что едва не сломал! Аринка обвила его руками, ногами. Если бы могла, то и прилипла бы насмерть…токмо не знала как.
Через долгое время решила заговорить:
– И ведь не пожалел меня, боярин. Знал же, что против слова не молвлю. Сил не найду.
Андрей лицо к ней поднял, навис: в глазах черных и радость, и злость:
– А ты меня пожалела, золотая? Скрутила в веревье тугое. Я теперь как щеня твой… Буду за тобой бегать, да хвостом вилять. Ждать, когда ты смилуешься и меня приласкаешь. Какой я теперь боярин, а? Скотина подневольная. – И ведь не врал!
Вздохнул так, что у Аришки сердечко зашлось, но и радостно стало так, что смеха не сдержала.
– Давай нето, смейся, коли охота есть. Мне в петлю, а она в хохот, – сердился. – Точно, сглазили меня. В один день с Буяном. Помнишь?
Аришка уютно так в руках его устроилась, прижалась к теплому телу, Андрей под голову ей руку свою положил, косу на пальцы наматывал, словно золото сквозь пальцы пропускал.
– Помню, Андрюш. Ты грозный такой был. Как сказал-то? Испортишь коня – не спущу! И бровями так…
Андрей и сам хохотнул:
– Вот, вот. Тогда и прилип я к тебе, как смола. Чуть шею не вывернул, так на тебя смотрел, – помолчал. – Я тогда еще понял, что ты меня не опасаешься, как другие. Смотришь на меня и будто…любишь. Нет, не так… светишь. Ну и любишь.
– Ой, а косу? Косу мою помнишь? Когда зацепилась за забор. Ты ведь отпустил… Я и… – замолкла, увидев, что Андрей в глаза ей смотрел, ждал чего-то. – Тогда и полюбила, должно.
Что уж Андрею в ее словах почудилось, Аринка не поняла, только увидела, как заполыхал огонь наново в нем, да она и сама вспыхнула соломкой-то сухой. Токмо и осталось, что целовать, ласкать, да любить жарко.
Иной раз думается, сколько ж Дивия* видит, а? И чего видит? На что дивится?
Небо-то уж светлеть стало, а Андрей все не отпускал. Аринке и не торопилась бы никуда – ведь сладко. Но…
– Андрюша, пусти. Как светло станет, увидят же, – и млела, дурёха, от поцелуев его, даже не трепыхалась.
– Пусть видят, Ариша. Ты ведь знаешь, скоро сватов пришлю и сам приду.
Вот тут она и вскинулась!
– Не говори мне о том, слышишь? Не пойду! Сказала уже, не стану тебя неволить, к земле худородностью своей гнуть.
А Шумской-то даже бровью не повел:
– Знаю. Так и я сказал. Не пойдешь доброй волей – увезу. Перед алтарем скажешь нет, ссильничаю и дитя тебе подарю. Али забыла, Арина? Надеюсь, токмо, что сильничать не придется, – и улыбается, паразит!
– Это шутки тебе, да? Пойми…
Сказать не дал, рот заткнул поцелуем:
– И ты пойми. И не говори мне больше ничего. Арина, все тебе прощу, даже если убить меня захочешь, сам нож дам. Но хочу, чтобы помнила – моя ты. Не предавай. Со мной будь и моей. Все на том.
Она только головой покачала.
– И вот еще… – Андрей привстал, пошарил рукой в траве и вытянул бусы серо-зеленого камня. – Подарок небогатый, токмо, для меня он очень дорог. Хочу, чтобы приняла. Знаю точно, что золота, камней дорогих ты не примешь, а вот сердечный дар – запросто. Эти бусы для меня, как судьба. Пояснить не могу, скажу только, отдаю тебе самое дорогое, что есть.
Аринка поняла – возьмет и хранить будет всю жизнь! Как бы она, охальница, не повернулась. Андрей надел бусы на ее шею, поцеловал.
– Спасибо. Красивые, Андрюш, – ладошкой по лицу его провела. – Мне пора…Прости уж.
– Упрямая. Ладно… – помог рубашку натянуть, правда долго помогал, все разглядывал, да поцеловать пытался, то локоть, то живот.
Шли урядно: Аринка впереди, Андрей чуть отстав. Все смеялся тихо – ведь дурость же. Так и сказал ей.
– Вот охота тебе народ будить смехом своим, а? – сердилась рыжая. – И не смотри ты на меня так…
– Как так, золотая? Ты мне скажи, как на тебя не смотреть, я попробую. Но зарок дать не могу. Никого красивее в жизни не видел.
Аринка румянцем покрывалась счастливым и радовалась, что ночная темень скрывает улыбку глупую:
– Андрей, иди нето. Ведь увидят… Христом Богом!
Он и внял: довел почитай до самого ее дома, а стало быть, не обидит никто уж. До ворот-то всего ничего.
– Поцелуешь, отпущу.
Пришлось целовать, да самой нравилось…чего уж. На прощание вдел ей в косу цветок какой-то белый, улыбнулся и сказал:
– Ариша, меня не будет дня два. Дождешься? Или развеешься, как сон?
– Дождусь…. Береги себя, Андрей. Ты…
Он обрадовался, как паренек-малолеток:
– Вот и жди. Люблю, когда ждешь. – И еще поцелуй, а за ним еще один…
– Иди, золотая, инако не постыжусь и к забору прижму.
Аришка и ушла…правда вздыхала с чего-то, глядя на забор-то.
________________
Понёва – женская шерстяная юбка замужних женщин из нескольких кусков. Надеть понёву, значило стать замужней. Украшалась ярко – вышивкой, плетением, розетками с блестками.
Дивия – Богиня Луны, славянская. Обращаются к ней чаще всего женщины. У Дивии просят девичьей красоты и привлекательности, многие заговоры на красоту читают при свете луны. В данном случае, автор упомянул ее из-за имени, созвучного словам – дивиться, удивляться.