Глава 6

– Арина, помни себя. Держись уважительно, но достоинства не теряй. Ты хоть и простая славница, а все ж опричь боярской семьи. Ближница. – Боярыня Ксения сидела на крылечке своей хоромины и давала урок Машке и Аришке.

– Матушка-боярыня, а ты сулилась рассказать, как ближников выбирать. – Аринке урок нравился.

Ксения говорила кратко, без нравоучений лишних.

– Быстрая какая. Ты сначала приглядись к людям, изучи повадку, пойми, который тебе надобен. Вот Маше нужна пожившая женщина, что в хозяйстве толковая. Она и будет докладывать обо всем и наказы боярышни передавать всем другим. Хозяйка дома, что верхушка пирога именинного: по ней судят. А вот, что она под собой прячет то ее дело. Уразумели?

Девушки послушно кивнули, только навеси звякнули – у Маши большие, золотые, а у Аришки серебряные невелички.

– Мама, а вот ежели та моя помощница станет в обход меня указывать, а?

– А тебе глаза на что и уши? Ты все должна примечать и все знать. А потому, долг твой боярский понимать, как хозяйство устроено. Сколь у тебя холопов, сколь наймитов, где они живут, как живут. И сколь надобно запасов, чтобы их прокормить. Утресь встала и пошла оглядывать двор. Везде загляни, все рассмотри, да нужниками не гнушайся. Чисто ли отхожее место, не будет ли болезни нутряной. Ты – голова, а прислужники – руки твои, плечи и ноги.

– Мам, так пока всем объяснишь, что и как работать, проще самой сделать, – Машка уныло смотрела на мать.

– Не сумеешь волю свою обсказать, грош те цена, боярышня. Работают холопы, а ты указываешь. И наперед гляди, думай, как твой указ повернется, не навредит ли.

– Матушка-боярыня, эдак писарь нужен, чтоб ходил все время за тобой и записывал, что ты увидела и какой кому приказ отдала, – Аринка слегка очумела, слушая Ксению и понимая, что боярской жене нелегко вовсе и долг велик.

– А и верно, Ариш. Сообразила. С тобой завсегда рядом доверенный человек. Вот у меня водовица Любава. Много не болтает, сидеть без дела не привычная. Я ее давно приметила, еще когда боярин Аким ее семью похолопил. К себе приблизила, выпестовала и позволила выкупиться из холопов.

И так еще долгонько. Боярыня Ксения, окончив урок, отправила девушек пройтись по холопским избам и сосчитать, сколь людей трудится на подворье, а потом сообразить сколь надо припасов, чтобы до нови продержаться.

– Аришка, умаемся считать-то. Эдак месяц пройдет, – сердилась Машка, высверкивая глазищами.

– Маш, а кто учёт ведет, а? Есть же какой-никакой человек, что ведает, – Аришка и сама понимала, что работа долгая и напрасная.

– Ну, Макар Зотович есть, Урядов. Он все у себя в большую книгу записывает. Только, Ариш…я …читать плохо могу. Считать и того хуже.

– Я могу, Маш. Идем, прикажешь ему все рассказать и делов-то.

– Ага, прям вот так он мне все и обсказал. Небось, нос задерет и промолчит, оглоед!

– Ты боярышня. Слово твое – указ. Идем, нето. Ты только лицо грозное сделай, ладно? Вот как давеча с Фаддеем. Макар ваш и не откажет.

– Тьфу! Это не наука, а казнь мученическая, – Маша бубнила все время, что девчонки шли к большому амбару.

Там заседал Макар, тот самый приказчик. Вошли девахи в большущий схрон, а там чего только нет! По полкам – ткани, да свитки. Кузнечные разные штуки. Тут же короба, мешки и много чего еще. Аришк аж дышать перестала, глядя на такое-то богатство. А сам приказчик – неприятный мужичонка, не старый еще, но лысоватый – поднялся со скамьи и гаденько посмотрел на девушек:

– Чего изволите?

– Здрав будь, Макар Зотович, – Машка приосанилась, бровь изогнула так же, как боярыня Ксения, но убедительности не вышло.

– И тебе здравствовать, боярышня, – и поклонился так лениво, нехотя.

Аришка поняла, что Макар сейчас погонит двух соплюх, и задумалась. Разглядела хорошенько дядьку, и осознала – петух! А петухам что надобно? Верно! Почёт, уважение и лестное слово.

А Машку обращение приказчика заело! Она уж было открыла рот указать сальному Макарке, где его место, но Ариша опередила:

– Макар Зотович, уж прости, что помешала тебе дело твое трудное делать, – говорила Ариша от себя, а все потому, что знала: боярышня помешать не может в своем-то дому. – У тебя тут порядок такой, что я загляделась совсем. Все на своих местах, все урядно. Это же сколько труда-то надобно? Да те бог сил и терпения.

Макар-то маленько обалдел, но видно было – приятно лестное слово, да еще и от рыжей девахи, о которой последнее время так много судачили.

– И тебе славница добра. Да, дел много, и недосуг мне языком-то трепать, – показал спесь свою маленький человечек.

– Боярышня Мария знать хочет, сколь холопов содержится на подворье и каков запас до нови. Ты же хозяин такой, что любо-дорого, так все говорят. Ты уж потрать малое время, обскажи боярышне что и как.

Машка поняла, чего хочет подрунька ее и приосанилась. Макар оглядел девах, но отказать не посмел. Еще малое время Аришка заливалась соловьем, а Машка пучила глаза грозно и вот уж полный сказ о холопах, запасах и прочем таком, о чем было задание боярыни Ксении.

Девушки чинным порядком поблагодарили Макара и вышли из амбара, а уж там, на дворе, припустились, что есть мочи, сдерживая смех проказливый.

– Аринка! Это ж мы с тобой все разузнали. Теперь токмо сосчитать и можно пойти, и посмотреть нового жеребчика. Вон, у Серухи родился утресь. А потом пойдем на речку, говорят, если по маю ноги обмакнуть в Рудный ключ, то на этот год жених сыщется! – Машка аж крутанулась на радостях, раздувая колоколом летник свой нарядный.

– А не заругает боярыня? – Аришка и сама рада была избавиться от докуки учебной, но опасалась.

– А чего ругаться-то? Мы ж все сделали. – Машка была в настроении, а потому, девушки бегом помчались к малым хоромам, там Аришка сосчитала холопов, переложила на припасы и вывела, что до нови не хватит пяти пудов зерна.

Хитрюги решили, что урок должны сдать боярыне ввечеру и довольные убежали по своим девичьим делам. И жеребчика посмотрели, и жениха намыли в речке, еще и угостились наваристыми щами у Аринки в дому.

Жаль, что девичье счастье оказалось недолгим. Уставшие и довольные явились пред очи боярыни Ксении, быстро оттараторили урок и по цифирям отчитались.

– Набегались, окаянные? – соболиная бровь хозяйки подворья изогнулась уж очень крутенько, и тут девки враз уразумели, что наказание не за горами. – Где носило? Ни на подворье, ни в холопьих избах вас обеих не было! Думали, не узнаю, что у Макара все выспросили?! Я повелела самим считать! Какие из вас хозяйки, коли сосчитать не можете, а?

Машка с Аринкой головами поникли, но не молчать же:

– Матушка-боярыня, так сочли все. Ты же сама говорила, узнавать у людей и думать. Вот мы и подумали, – Аринка попыталась смотреть тигрой, и вышло.

– Чтоб за людьми проверять, надобно самой уметь считать! Ты взглядом-то меня не жги, не доросла еще! Завтра ты, Машка, идешь нужники чистить! Возьмешь двух холопок, и сама проследишь. И не дай те бог отворотить нос курносый от их работы! А ты, смелая, возьмешь у Макара самый здоровый туес проса и руками переберешь! Чтоб ни одного гнилого зернышка не сыскалось! Увижу, что вместе бегаете, розог дам и не покривлюсь! Ты, Марья, пошла вон. И чтоб до утра мне на глаза не показывалась! А ты, глазастая, останься-ка.

Машка ушла, понурившись, а Аришка подобралась, и уставилась на боярыню, ожидая строгого выговора.

– Арина, ты что насчитала по запасам-то? – Голос у Ксении не строгий – серьезный.

– Так, пяти пудов не хватит, матушка. А ежели о солонине, так бочки три.

Ксения кивнула:

– Быстро управилась с подсчетом?

– Быстро, матушка. Меня деда научил.

– А вот Макар сказал, что надоть десять пудов. Кому верить? – и ждет ответа, так, будто сама его уж знает.

Аришка призадумалась. Знала наверняка, что ошибки не сделала, а вот как оправдаться?

– А вот я тебе покажу, боярыня, – взяла палочку и давай на земле рисовать, мол, столько-то холопов, столько-то есть, а вот того нету.

Ксения внимала тихо, не перебивала. Когда уж Аришка окончила свои рисования, высказала:

– Верно. А так отчего Макар лишку просит?

– Так на посев? – откуда ей знать-то было?

– Так на посев не всчет. Лежит в закроме отдельно.

– Так у Макара о том в книге не написано. Все гуртом, – и осенило Аришку. – Так ведь на посев-то надо аккурат пять пудов. Где ж они? Продал зимой на сторону?

– То-то и оно… – Ксения нахмурилась. – Ты как вора поймать думаешь?

– Я?!

– А кто? – и ответа ждет.

Аришка и так мыслить, и так извернуть попыталась, и вот, что вышло:

– А молчком надо. Дать ему купить те лишние пуды, да поглядеть куда отвозит. А там уж за руку хватать.

Ксения опять кивнула:

– Хорошо, Аринка, что ты подвернулась. За Макаркой смотреть перестали, он уж, почитай, пять годков верой и правдой, а тут вон, что удумал. И его бес воровской попутал. Ты молчи, я сама прослежу, куда свозит ворованное. Ежели все, как ты сочла, то с меня тебе подарок. Пять пудов перед летом, это деньги немалые. А теперь иди, и чтоб завтра просо разбирала без лени! Кыш!

Рыжую, словно ветром сдуло! Бежала к своему подворью и радовалась, что просом отделалась. Верно боярыня пожалела, не стала сечь.

Уж в хоромах проверила урок, что задавала холопкам, проследила за стряпней, повечеряла с дедом и уселась по вечернему свету кружев плесть.

Работа-то привычная, токмо мысли куда деть? Вот руки проворят, глазки следят за нитями паутинными, а девичьи думки текут плавно. И все об одном, о Шумском.

Чудной боярин Аринке запомнился, да так, что иной раз во сне видела. Все смотрела в его глаза черные, блескучие, разглядывала бесовский шрам, что бровь изгибал грозно. А проснувшись поутру, все никак не могла понять – кто ж он такой? Не волк, не пёс, не медведь. Глубокое, девичье шептало – человек он, но Ариша привычно сравнивала со зверями. Ой, глупая….

Вот и ночью приснился боярин Андрей, да не просто так, а с улыбкой на лице. Аринка в ответ ему тоже улыбалась, а Шумской возьми, да отвернись. И пошел себе, пошел по дороге … И так горько стало рыжей, что слеза покатилась по белой щеке. С того проснулась утром и уселась на лавке. И к чему сон-то такой, а? Вот ведь, чудно.

Пока косу чесала, пока умывалась водой прозрачной, все думала об Андрее – давно не видала, почитай с того дня, как хлеб ему передала в уплату за доброту его. А тому уж недели три, не меньше.

Пошла Аринка по своему малому двору, все приметила, как и учила боярыня, урок холопкам дала, проглотила вкусной каши с маслом, и отправилась к боярскому дому, уж свой урок выполнять.

Не шла, летела будто. День-то солнечный, листья на деревах уж совсем раскрылись, дороги сухие и воздух сладкий, да прозрачный. С того Аринке и было весело, даже не пугало просо окаянное.

На подворье Аришку-то все уж знали, отвечали симпатичной девахе на приветствие утрешнее, кто кивком, кто улыбкой, а кто и шуткой. Ратники молодые, что толклись у боярского крыльца, те так и посвистом проводили – и девка была хороша, и день погожий, так чего ж не побалагурить, а?

У Макара в амбаре Ариша сделалась милой и скромной, памятуя о словах Ксении – не болтать. Получила туес с просом и зашагала опричь конюшен к сарайкам. Уселась на дровяной настил под крышей, разложила холстину и высыпала просяную горку, начала повинность свою несть.

– Никак работы перепало, а, Ариша? – Голос Фаддея застал рыжую врасплох.

Девушка подкинулась слегка и углядела боярича, что смотрел на нее из-за угла крепкого сарая. Вот как не заладилось у нее с Фаддеем, так и пошло. Он то разговорами донимал, то шутить принимался, да все не впрок. Глаза его змеиные Аринке не нравились, пугали аж. А он, не замечая ее неприятия, все лез, да навязывался.

– Здрав будь, боярич Фаддей, – Арина глаза опустила, вроде как занялась просом.

– Что смурная? Никак, наказали? Так за дело. Матушка говорила, что вы с сестрицей моей озоровали и урока не выполнили. Так чего ты куксишься? – И слова правильные, а все одно – злит.

Фаддей меж тем, подобрался ближе и присел на ступеньку рядом с Аринкой.

– Боярич, я не злюсь вовсе. Работаю. – И как намекнуть-то, чтоб шел своей дорогой?

– А что ж не смотришь на меня? Али не хорош? – приосанился, хвастаясь новым кафтаном и сапогами.

– Так на просо смотрю, боярич, – и сказала скромно, да урядно, а он осерчал.

– У тебя тьма дел находится, когда я с тобой говорю. Что, не мил? – и голос такой, злобой звенит. – Нос воротишь? Боярич подошел, так знай место свое и отвечай, как должно.

Пришлось взглянуть на Фаддея – тот буравил взглядом змеиным. И не понятно было, чего ему надобно? Просил говорить с ним, и тут же похвалялся чином. Аришка и решила, что нужно уважить боярича. Поднялась, поклонилась и голову опустила, будто приказов ждала. А Фаддей еще больше озлился:

– Глумишься?! – вскочил со ступеньки, подлетел в Арине и взял за плечи, будто железом прихватил. – Играть со мной вздумала? Кто ты есть-то? Не холопка, не боярышня! И смотреть в мою сторону не хочешь. Ариша…так не люб? Неужто так противен, тебе, золотая?

Голос Фаддея дрогнул, взвился и осел. Аринка мигом тем и поняла – нравится бояричу, и с того ознобом окатило.

– Фаддей Акимыч, не противен, но и не люб. Отпусти, Христа ради. Не к добру все это, – Арина попыталась руки его крепкие скинуть, да куда там? Сжал так, словно клещами.

– Сама не ведаешь, от чего отказываешься. Ариша, озолочу. В парче ходить будешь! Ничего для тебя не пожалею, слышишь?! – ухватил рукой за шею и к себе тянет, ирод.

Аринка затрепыхалась, уперлась обеими ручонками тому в плечи; от себя толкает, да откуль силы-то с таким бугаем сладить?

– Пусти! Пусти, боярич!! – заскулила, запищала рыжая.

– Эва как! Братка, ты чего-то тут удумал, а? – Бодрый голос Демьяна для Аришки показался песней светлой. – Девку пусти. Нешто не слыхал, не хочет она.

Фаддей руки разжал, шагнул в сторону и угрюмо на брата уставился:

– Твоя какая забота? Иди куда шел.

– Ой ли? – Демьян подошел к крыльцу сарайки, оглядел Аришку, которая поправляла запону и тряслась, как зайчишка загнанный. – А если я про то бате расскажу? Или матери? Ты выбери, от кого тебе получать на орехи сподручнее, я тебя уважу. А то и сам могу раскатать, надо?

Фаддей ничего не сказал брату, сплюнул в сердцах и ушел, стараясь спины не гнуть. А Дёмка к Аришке:

– Все, не трясись, дурёха рыжая. – Потянулся было по макушке золотой погладить, да руку одернул, небось, понял, боится сейчас всех. – Давно он тебя донимает? Не обидел?

– Спаси тя, Демьян. – Аринка старалась не плакать, но слезина здоровущая по щеке все ж скользнула. – Не обидел…Не успел. Кабы не ты… Видно опять придется тебе пряники печь.

Попыталась улыбнуться сквозь слезы, а Демка ей в ответ:

– За то награды не возьму. Я боярич и мне глядеть, кого в моем дому забижают. Это долг мой, Арина. А на Фаддея не серчай уж слишком. Я с ним сам разговор держать буду, уйму. Не бойся тут ничего, язва рыжая. И слезы утри. Вот чего-чего, а бабьих слез мне еще не хватало, – вроде серчал, а в голосе-то тепло, да жалость.

– Не буду, Дёма, – всхипнула Аришка.

– О, как. Дёма, – хохотнул боярич. – А раньше так нельзя было? Арина, хватит слезы-то лить. Нос распухнет, кому ты тогда нужна будешь? Только деду Мартынке. Слыхала о нем? Он уж дюже любит девах молодых, да справных. Вот возьмет и посватается.

– Так ты же меня не отдашь. Сам сказал, что боярич и следишь, чтоб никого не забижали. А что для девушки самая горестная обида? Идти за нелюбого. Вот и защищай, Дём.

– Тьфу. С тобой и не поспоришь! Погоди-ка, а ежели ты сама того? В деда-то Мартынку втрескаешься? Тогда как?

– А тогда, Дём, я тебя на свадьбу позову, и будешь ты главный гость, вроде как. Сядешь, напыжишься, как всегда, и бражничать станешь из позолоченной чашки, – Аринка уж не плакала, а веселилась и по своей привычке выдумывать, сочинила и высказала.

– Напыжусь? Это когда я пыжился, а? – у Дёмки аж щека дернулась. – Будет врать-то!

– Я вру? А кто намедни перед Наталкой Мельниковой гоголем выхаживал? Я думала, у тебя кафтан лопнет. Грудь колесом!

Дёмка ей в ответ слово, она ему десяток, так и спорили, пока не захохотали оба, да не уселись на крыльце перебирать просо то злосчастное.

А Фаддей злобу-то затаил. Не на брата, на Аринку. Он, может, и спустил бы ей, но уж дюже нравилась. А если подумать, то и люба была. С того Фадя глядел мрачнее тучи. По дороге к конюшням злобно пнул холопа, задел короб, что стоял у хоромины, развалил добро, да не оглянулся. Пометался малёхо по подворью, кликнул ближника и пошел зло унимать: валяться на бережку реки, да в небо глядеть.

Дорога-то вела мимо Аришкиного дома, а в тот миг из ворот вышла старая псица; Аринка ее приветила недели три тому. Все потешались над рыжей, мол, зачем тебе такой кабыздох? А та отвечала:

– Так что ж теперь, дать ей сдохнуть? Стариков-то проще всего обидеть. Много ли старой писце надо? Приласкать, да молока плеснуть. Мне не трудно, а ей облегчение.

И возилась со старой сукой Мавкой, будто с бабкой немощной. Любила, да голубила. Фаддей того не понимал, но псице иной раз, завидовал. Ишь как, милуется с псицей, а чтоб ему улыбнуться – ни разу!

Фаддей остановился возле собаки, взвил в себе злость, да и пнул старую под дых кованым сапогом. Псица отлетела, ударилась о столб заборный и заскулила так, как дети плачут – горько, неуемно, беспомощно. Еще с малое мгновение слышен был тот крик горький псиный, а потом затихло все. Псица глазами потухла, да и сдохла, не дождавшись помощи.

Боярич улыбнулся, радуясь мести своей, и пошел довольный. Ближник его только щекой дернул, да что тут скажешь? Боярич – ему и власть безнаказанная.