Глава 7

Андрей поднялся ранёхонько, даром, что в Савиново вернулся накануне поздней ночью. Ездил к отцу в городище: дела поделать, повидаться. А нынешним днем собирался в Берестово. Боярин Аким давно уж ждал, два отряда ляхов все еще гуляли по его землям, с того и надо было думать, что делать.

Шумской-то сам понимал, что в Берестово рвется не токмо из-за ляхов… Была там одна рыжая, что из головы никак не шла. Пока Андрей дела решал боярские, пока мотался конным отрядом в отцовское городище и назад – частенько заглядывал в подсумок, смотрел на бусы, что спрятал, схоронил. Словно в глаза Аришке заглядывал, уж больно цветом камешки те напоминали ее очи.

– Васька! – Ближник, словно ждал, вошел в ложницу сразу. – Неси умыться и бороду скоблить. Дай рубаху новую. Кафтан полегче.

Пока Васька грохотал в сенях, Андрей прошелся по комнате, стараясь унять нетерпение. Сам себе смешон был, ругал себя заполошной девкой и улыбался.

Наскоро поутричав, Шумской выскочил на свое подворье богатое, велел седлать Буяна. Покамест ждал, принял ответ от приказчика, кивнул, мол, все как должно и, прихватив двоих ратников, отправился лесной дорогой к соседу.

День ясный, зелень свежая, да кудрявая – благодать! Шумской все дивился, как это он раньше не замечал, что весна такая нарядная и красивая, а?

– Андрюха, чёрт пропащий! – Демьян соскочил с крыльца и шагнул друга обнять. – Где был-то, сармат голощёкий?

– И тебе не хворать, чубатый. К отцу ездил.

– Ты нынче довольный. Что так? – Демке непривычно было видеть друга-то своего смурного с сияющей мордой. – Ай, отец удоволил?

Андрей уж собрался говорить, но тут из-за хоромин появились боярыня Ксения с Машей. За ними шагала Аришка. Голова опущена, коса уныло по спине вьется, а навеси печально покачиваются. Шумской-то поначалу обрадовался рыжей, но вмиг понял – случилось что-то.

Дёмка тем временем смотрел на Наталку Мельникову, она прошлась мимо ворот боярских, а потому и не приметил в друге своем странности.

– Здравствуй, боярыня, – Андрей поклонился хозяйке.

– И тебе здравствовать, Андрюша. Давно не приезжал, никак надоели мы тебе? – Ксения улыбнулась по-доброму. – Почитай с месяц не виделись. Все ли порядком в дому у тебя?

– Благодарствуй. Все урядно, – говорить-то говорил, а сам косился на рыжую.

Арина быстрым взглядом наградила Андрея, встрепенулась, но тут же, будто припомнив что-то, голову опустила и глядела на свои сапожки. Шумской любовался: запона на девушке нарядная светлого льна, рубаха с вышивкой, какой и в самом Городе не сыщется, навеси поблескивают. А вот лик бледный, да печальный. Снова сердце ворохнулось, шепнуло – стряслось несчастье.

– Ты уж побудь, порадуй нас. Оставайся на трапезу, да и ночуй нето. Боярин Аким всегда тебе рад. Добро пожаловать, Андрюша, – Ксения кивнула и поманила за собой девушек.

Аришка, проходя мимо Шумского быстро глянула из-под ресниц, будто обожгла, но слова не молвила.

– Ты чего застыл-то? Идем, нето. Батька ждет, – Демка тронул Андрея за плечо, и пришлось идти. Да оно и к лучшему! Эдак-то можно и шею свернуть, глядя вслед рыжей.

Боярин Аким встретил радостно и усадил за стол. Сошлись десятники и пошел спор – как ляхов ловить. Андрей-то вроде и с ними был, но пропал совсем в мыслях тягучих.

Арина – славница. Из простых чинов. А он кто? Боярин! Если и сложится промеж них любовь, да мир, так что с того? В жены взять никак не можно – урон боярскому сословию. А брать ее в хоромы, неволить навечно, Андрею виделось пыткой. Мать вспомнил, что была при отце ни женой, ни невестой… Знал, поди, какая она та бабья доля несладкая. Грешным делом, подумал – пусть откажет, ослабонит себя от такой участи. Но мужское, нахрапистое претило! А уж когда подумал, что не мил ей, совсем озлобился. С чего взял-то, что она его выберет, а?

– Андрей! Андрюха! Ты слышишь али как?! – голос боярина будто издалека. – Тебя спрашиваю!

– Прости, боярин. Задумался, – Шумской заставил себя вникать в дела ратные.

Через часа два порешили ляхов рубить. Дозорные несли вести обо всех их бесчинствах. Надумали недели через две идти походом и ловить беспредельщиков под Варвой – деревенька в трех днях пути от Берестово.

Шумской вышел из гридницы последним.

– Андрюх, идем покажу доспех новый. У нас кузнец из Ольховки, мастер каких поискать, – Демка звал заняться делами ратными, но Андрей головой покачал.

– Иди. Догоню, – и пошел искать рыжую.

Вот сколь угодно мог уговаривать себя – отстань от девки, не думай о ней, а все равно ноги несли проворно. Искал на бабьем подворье, искал в конюшне у Буяна. Потолокся даже у портомойни, чем и вызвал интерес у местных холопок. Совсем было отчаялся, но занесло его к сарайкам. В одном, где короба новые хранились, он и нашел Аришку. И не приметил бы, коли не жалобный скулеж девушки. Голос-то ее он сразу признал, токмо неведомо как. Не иначе – сердцем угадал.

Шагнул в полутемный сарайчик и огляделся. Голос-то ее Аришкин слышал, а саму ее не видел. Пометался взглядом по коробам, и в дальнем углу приметил конец косы золотой. Арина сидела на полу, ткнувшись лицом в коленки. Шумского аж пробрало, до того жалостно плакала, слов не сыскать, чтоб описать.

– Арина… – подошел ближе, присел возле девушки. – Обидел кто?

Сам не ожидал такой-то злобы в своем голосе.

Рыжая вздрогнула и подняла глаза свои окаянные на боярина.

– Здрав будь… – а слезы текут–бегут. – Не обидел…

– А слезы с чего? – Шумской брови грозно насупил, а у самого аж руки затряслись. – Ты чего тут забилась в угол, а?

Молчит. Вот, ей Богу, молчит и смотрит так, что пробирает до печёнок.

– Не молчи ты. Что стряслось? – В ответ Аришка только вздохнула горестно, слезы утерла рукавом вышитым.

– Ты смеяться станешь, боярин. Все смеются.

– Не стану.

– Станешь.

– Ты видала хоть раз, чтобы я смеялся?

Аринка лоб наморщила, видно, припоминала:

– Нет. Только… – и снова слезами залилась!

– Тьфу! – за плечи ее взялся обеими руками, встряхнул легонько. – Говори, нето. Чего так-то скулить?

– Мавка подохла… – выдохнула будто Арина. – Вышла за ворота и умерла. А меня-то не было рядом. Хоть голову ей подержать. Боярин, она старая была. Как так подохнуть-то одной совсем? Сосед говорит скулила громко, видно мучилась.

С тех слов Андрей вывел токмо одно: Мавка – собака. Маленько удивился, что девушка так уж убивается по скотине, но вслух сказал другое. А как инако? Ведь рыдает, а стало быть, важно для нее.

– Схоронила?

– Да. Вчера зарыли, – и смотрит с такой надеждой на него, будто он оживить псицу сможет.

– Так посади куст какой на схроне. Псице может и без разбору, а ну как нет? Вот не знаю, куда скотина после смерти уходит, но вдруг увидит? – нёс дурное, но ничего иного выдумать попросту не смог.

Аринка аж дернулась, встрепенулась и ресницами захлопала:

– И правда же! Будет там знать, что я о ней помню. Боярин, молиться о звере ведь грех, верно? А вспоминать можно

Андрей чудом улыбку сдержал”

– Смотрю я на тебя и … – Шумской головой покачал, но продолжил: – Тебе звери дороже, чем люди.

– Не дороже, боярин. Их жальче. Ты-то вон какой, обоерукий, сильный. А у них что? Токмо лапы. Ни оборонить себя, ни еды сыскать на старости. Все только пинают, да ругаются. А за что? За то, что верой и правдой служили всю жизнь свою?

– И с людьми такое случается, Ариша, – Андрей уж и не помнил, когда вот так запросто болтал с кем-то, окромя Дёмки. А уж с девкой никогда не было такого!

– А вот то их вина, я так мыслю. Если к концу-то жизни не нажил ни одного друга, да любящего ближника, так и…

– Злая ты, а ведь так и не скажешь. Иной раз кому-то тяжко с людьми сходиться. С того и живут одиноко, – Андрей себя не узнавал, трещал, как сорока.

– Как ты? – и глазищами сверкает, но не зло, не с праздным каким любопытством, а тепло так…с пониманием.

– Что как я? Я-то вот он, с тобой болтаю. Глядишь, стану старый, ты меня одного подыхать не оставишь. – Улыбнулся и совсем разум обронил, когда Аришка просияла в ответ белозубо. – Если доживу до старости…

Аришкину улыбку будто ветром снесло.

– Боярин, ты чего ж такое говоришь? – Испугалась, что ли?

Шумской отвечать ничего не стал, просто в глаза ей прямо взглянул, а она поняла все. Воинская участь – дело страшное. Вот сидит ныне перед тобой сильный, молодой, да красивый, а завтра – калека или мертвяк.

– Арина… – подался к ней, влекомый светом глаз ясных, но возле сараюшки послышались голоса и не чьи-нибудь, а боярыни Ксении и Машки.

– Куда делась-то? Дома ее нет, Михал Афанасьич не видал. И в девичьей нет. Машка, признавайся, как на духу, где Арина, а? Нам с тобой дед ее под опеку дал, а мы прохлопали! Какие мы с тобой опосля этого бояре? Слову нашему никто не поверит!

– Матушка, ей богу, не видала! Побегу поищу в конюшнях.

– Куда побежишь, неразумная? Боярские дочери урядно ходят, медленно. Пошли холопку на поиск. Вот найду, за косу-то оттаскаю.

Аришка сжалась в углу своем так, что Андрею снова стало жалко ее:

– Беги, нето. Боярыня Ксения крута, не спустит, – поднялся сам и руку ей протянул.

Она пальчики свои положила в его ладонь и уцепилась. Знала бы, дурёха, каким ознобом обдало Андрея, может и не держалась бы крепко. Шумской-то ее поднял, да руку тут же отпустил…от греха.

– Спаси тя, боярин Андрей. Побегу. И куст утресь высажу у Мавки. – Вздохнула печально, и Шумской понял – псицу она долгонько еще помнить будет, а с того и печалиться станет.

Ариша поклонилась поясно, выскочила за дверь сараюшки, токмо коса ее золотистый след оставила. И не где-нибудь, а в дурных Андреевых глазах. Так и стоял – чурбан чурбаном – глазами хлопал. Дохлопался.

Пока шел через двор, пока Дёмку сыскал в кузнях, все мысль в голове вертелась, а уж как к вечеру и осозналась. Когда все спать улеглись, Андрей тихим сапом из ложницы вышел, оседлал сам Буяна и выехал в Савиново. Гнал, что чумной!

На подворье своем взбудоражил холопов, велел приказчика Архипа звать. Тот явился, едва порты натянув:

– Боярин, чего надобно? – с поклоном.

– Чего, чего… – Шумской башкой своей дурной тряхнул. – Намедни Цыганка ощенилась, так? Веди. И короб дай.

А Архипу-то чего? Взял, да повел. Чай не его ума дело – боярские заскоки.

На псарне, где разводили злых охранных псов, в огороженом углу, в сене копались щенята. Цыганка – маститая псица – лежала на боку и грозно порыкивала. Токмо на Шумского пойди, рыкни. Он, будто сам пёс, цыцкнул грозно и сука уши прижала.

Среди щенков – пушистых, толстолапых – пищал один брюхастый. Проворный такой, светлой масти, не в пример остальному помёту. Вот его-то и подхватил Андрей под толстое брюшко, поднял к лицу, осмотрел и улыбнулся – глаза-то щенячьи аккурат зеленые, как у Ариши.

– Спрячь в короб и неси на двор. Там меня жди. – Архип взял сучье дитя и ушел, а Шумской обратился с речью к псице, что глазами влажными проводила светленького своего:

– Не майся, псина. В хорошие руки снесу. Так-то подумать, ему свезло, – потрепал по теплой башке собаку и ушел.

Вот никто не знает, понимает пёс хозяина, али нет, но Цыганка вмиг угомонилась, вроде как поверила Шумскому-то. Вот те и скотина…

Обратно к Берестово ехал уже спокойнее, вез коробок, в котором пищал толстобрюхий. Шумского без расспросов впустили охранные, и он тихой рысью добрался до боярского подворья. Скинул узду Буяна на руки холопу и отправился в ночной поход по городищу.

Майская ночь – светлая, теплая и душистая. Вокруг тишина, токмо по закуткам заборным слышны вздохи, да тихий девичий смех. Можа, и бабий, да как в ночи-то разберешь?

Когда добрался до Аришкиных хоромцев, оглянулся воровато, схватился рукой за край забора невысокого, подтянулся и перемахнул. Шел по двору ночному сторожко – не увидел бы кто. Вот смеху будет, когда поймут кто тут темным временем шастает. Бог миловал, никто не приметил, шум не поднял. Андрей оставил коробок с затихшим щенём на крыльце и обратно вылез тем же порядком. Для себя вывел – деду Михаилу надоть за домом строже смотреть, а то приходи, кто хошь и уходи.