Глава 8

– Деда! Дедулечка! – Аришка тащила большелапого щеня под мышкой, а тот все норовил вырваться и лизнуть рыжую. – Смотри скорее!

– Расшумелась, егоза. Чего там стряслось-то? – дед оторвался от своего занятия.

Михаил Афанасьевич изыскал способ золотца заработать. Переписывал книги, передавал на торг в Богуново, а то и вместе с проезжими купцами пересылал в городища поболее. Лука холопский сын, взялся для подносных* книг делать кожаные переплеты. Аришка измысливала рисунок-вязь, холоп вытачивал его на деревянной плашке и все передавали кожевникам. А те уж за деньгу тискали на коже. Смех смехом, а дело-то прибыльное оказалось! Дед Мишка писал дюже справно, быстро, да ровно, с вензелями и завитушками. С того и покупались книги-то, хоть и были дороги.

Вскорости у воеводы Медведева именины, так вот дед Мишка и придумал сделать для старого-то друга родовую книгу. Чтоб описать там все Медведевское сословие почитай с первого боярина. Книга долгой-то не была – первым боярином стал отец воеводы. Тому была жалованная грамота и боярский чин. Но дед Миша уж описал и воеводу, и сыновей его, и внуков. Радовался, что такой подарок будет для дорогого друга. Дрожал над ней, аки над родным дитем, а потому и не рад был Аришкиному зову.

– Деда! – Аришку внесло в гридницу. – Глянь! Утресь Уля нашла на крыльце! Красивый какой.

– Утром, – привычно поправил дед. – И что орать? Ну щеня и чего? Откуда?

– Так не ведомо. Коробок поставил кто-то. – тут Ариша запнулась…

Ухватила мысль неясную, замолкла и сообразила – боярин Шумской, более некому. Жалилась вчера Андрею про Мавку-то, вот и… Вмиг Аринку накрыло румянцем счастливым.

– Что замолкла? Дай-ка, – взял дед толстопузого непоседу в руки, оглядел. – Эва! Аринка, так-то пёс непростой. Глянь, маститый. Кто ж такое дорогое подношение-то сделал? Не боярин ли Аким? К чему? Может, Демьян?

Вопросы из Михаила Афанасьевича сыпались, что горох, а Аришка смолчала, только засветилась улыбкой мечтательной, да глаза потупила:

– Не знаю, дедушка, – голосок дрогнул, да дед не заметил, любовался на светлого щеня, оценивал хозяйски.

– Дали, надо брать. Ты вот что, Аринка, пса не балуй. Пусть растет злой, справный охранник получится, – сказать-то сказал, но уж знал, не послушается внучка. На руках таскать станет, возиться всячески и голубить.

– Он маленький же, жалко, – Аришка забрала толстопузого из рук деда, прижала к груди.

– Как звать станем?

Чудом Аришка сдержала язык свой, не сболтнула – Гарм:

– А как скажешь, дедушка.

– Ну тебя. Не до баловства. Нареки, как знаешь. Кыш!

Аринку снесло из гридницы в момент. Пробежалась до амбара, присела на крылечко низкое и давай со щенём болтать. Неждан-то, холоп, только диву давался – чудная девка, добрая, но чудная. Почитай целый день и провозилась с малым псом. Тот бегал за Аришкой, переваливался потешно, словно гусёнок. Играл, тянул ее за подол зубками, а Аринка смеялась. Позже, когда уселась девушка за работу – кружева плесть – все никак не могла унять себя. Плетение не шло, а шло иное: взялась вышивать ладанку для Шумского. Так поглядеть, ладанки-то дарили близкие: невесты, сестры, матери. Но Аришка повод нашла – благодарность, а потому решила, что урядно и принялась за работу. Сметала мешочек малый, сложила туда церковной земли*, ушила накрепко. А уж потом вышила мешочек поболее, и не просто, а самыми красивыми нитями, да узорами. Повесила на кожаную веревочку и схоронила до времени в девичьем своем коробе.

Так до ночи провозилась, а когда пришло время спать, не смогла. Все думала, мечтала, горела румянцем ярким под шкурой жаркой.

На боярское подворье Ариша прибежала с ранним утром. Потолклась возле крыльца, высматривая Шумского. Прошлась до ратных домков и обратно. Спохватилась – с чего удумала, что он еще, в Берестово, а? Может, уж в Савиново свое уехал?

– Аринка, ты чего тут? – Маша выплыла из хором, потянулась сладко. – Вот неймется тебе. Я бы спала, да спала.

– Машуль, здрава будь. А Демьян дома?

– Демьян, Демьян – кто упал, тот и пьян. С ночи не возвращались. Поехали с Шумским в Боровку, обещались быть к вечеру. А тебе зачем? – Машка и спросила-то с праздного любопытства, а Арина замялась.

– Так…эта…надо мне.

– А Фаддей не сгодится? Что смотришь? Они с Дёмкой одной мордахи, – захохотала Машка. – Звать, нето?

– Нет, Маш. Обожду Демьяна.

А Фаддей-то услыхал. Прятался в сенях, слушая, о чем девки болтают, а как понял, что о нем, не выдержал.

– И что такого может Дёмка, чего я не сумею, а? – Взгляд змеючий Аришу прожег. – Ты только слово молви, Ариша.

Арина попятилась невольно, но себя одернула и поглядела прямо в глаза Фаддея:

– Спасибо, боярич, за посул щедрый. Ничего не надобно, – поклонилась и пошла себе восвояси.

Машка удивленно смотрела вслед подруге, но молча, а Фаддей пошел за рыжей. Не догонял, но и не отставал, будто полз, змеюка. Ариша свернула в проулок меж домом деда Мартынки и хоромами ратника Поедова. Место глухое, лопухастое: листья огромадные, величиной мало что с человека. Вот там ее и настиг Фаддей.

– Стой, нето, – схватил за руку. – Не беги, Ариша. Не обижу.

Девушка дернулась невольно, памятуя его руки крепкие:

– Чего изволишь, боярич?

Фадя скривился от урядного обращения:

– Давеча напугал тебя, не взыщи. Нынче хочу полюбовно. Не обижу, сказал же. Чего трясешься?

– Фаддей Акимыч, отпусти, Христом богом прошу. Не надобно мне парчи твоей и золота. Не люб ты мне, говорила уж.

– А ты подумай получше, Ариша. Я слово свое держу и крепко. Сегодня не люб, так может, завтра понравлюсь? – Фаддей подступал ближе.

– Боярич, отпусти. Не хочу врать тебе, не люб и не полюбишься, – Арина пятилась от здорового парня.

– Откуда тебе знать? Я ведь … – головой мотнул, будто слабость отгоняя непрошенную, – только о тебе и думаю. Никогда еще так-то никого не желал. Ариша, золотая, чем нехорош я тебе? Любить буду так, как никто иной. Все только ради тебя.

Фаддей подошел близко, заставил рыжую прижаться спиной к забору – попалась.

– Боярич, сколько ж еще раз говорить тебе? Отпусти, прошу. Если люба, отпусти, – Ариша уперлась руками в плечи дюжего молодца, а тот будто прилип к ней.

Глаза блестят, руки крепче железа – ухватил и обнял. Прижал к широкой груди рыжую голову, зашептал горячо:

– Арина, золотая, ведь подохну без тебя. Знаешь сама, что в жены взять не могу, не того ты чину, но любить буду всю жизнь! Слышишь? Всю! Дом тебе отстрою, где пожелаешь! Отец к следующей весне надел свой даст!

Аринка слушала, как гулко бухает его сердце, какие слова говорит, а жалости не чуяла за собой. К кому другому, может быть, но не к Фаддею. Не сумела перебороть себя, слова ласкового вымолвить.

– Не смогу, Фаддей. Никогда. Приневолить можешь, кто я супротив тебя? Но знай, любить не буду. Прости, боярич. Не прикажешь сердцу-то, – постаралась сказать просто, искренне.

Фаддей еще какое-то малое время прижимал к себе девушку, а когда слова ее дошли до разума, оттолкнул невеличку и зашипел:

– Твое последнее слово, Арина? Вдругоряд раз просить не стану.

– Последнее, боярич, – тряским голосом проговорила Аришка. – Прости, не хотела сердить, да обижать.

– Ладно, не пожалей потом, – отвернулся и зашагал прочь, не разбирая дороги.

Аришка дух перевела, затряслась и заплакала. Испугалась, и крепко. Не тот Фаддей парень, чтоб спустить такое-то издевательство. Кое-как добралась до дома и заперлась в ложнице. Маленький Гарм свернулся пушистым калачом, грел ноги хозяйке.

Арина все раздумывала – сказать деду, нет ли? Ведь боярич неволил, не простой какой мужик. А ну как дед снова решит уехать, сняться с места и бежать? А Арина впервой раз хотела остаться. В Берестово нашла многое и многих – подругу, наставницу, Дёмку и…Шумского. Так что ж, смолчать?

Сидеть сложа руки – мысли одолевают, работать – пальцы не слушаются. Пометалась малёхо по светлой комнатке, да и пошла вон. Походя дала распоряжения Уле и Насте, проверила стряпной стол, да и вышла за ворота. А там уж повернула к речке, крутому бережку. Побродила дубравой небольшой, поглядела на зелень кудрявую и солнышко ясное, на небо синее-синее, и успокоилась, будто удоволила ее весна-красна.

Обратно уж шла с легкими мыслями. Юность быстро забывает дурное, перекидывает думки скоро и на веселое. И то дело! Когда ж еще-то радоваться, как не в молодые годы? Пожившие-то иные: то о хозяйстве печься надо, то о детках, то о болящих, да старых. Вон он груз какой, неподъемный. А молодым что? Плечи-то легкие.

Трапезничали с дедом – тот, довольный, развлекал Аришку сказаниями, да прибаутками. Посмеялись, пошутили, наелись. Дед Миша отправился вздремнуть, а Аришка вновь на боярское подворье. Токмо не в само, а близ. Походила, походила опричь ворот, да и приметила Шумского-то.

Он среди ратников стоял, выделялся уж очень: высок, чёрен и силен. Разве что Дёмка был ему под стать, такой же крепкий и высокий.

Аришка и так и эдак ходила, пока Андрей ее не увидел. Рыжая аж к месту приросла от взгляда теплого. Снова боярин лицом помягчел… Вроде улыбнулся? Ай показалось? Нет, не почудилось. Голову склонил, и вроде подмигнул. А потом указал тихо в сторону – иди, мол, я за тобой.

Девушка обрадовалась, что понял, и припустила через двор боярский к сарайке, где намедни сидели и про Мавку говорили. Пробежалась скорехонько, опасаясь Фаддея увидеть, вскочила на малое крыльцо сараюшкино, и притаилась за балясиной.

Минуту спустя услыхала шаги. Быстро боярин-то шел…а так посмотреть, то и бежал.

Арина нащупала за поясом дар свой маленький, зажала в ладошке и ждала, когда Шумской подойдет. Любовалась им… Вот странно, Машке он не нравился, холопки дворовые его боялись и ругали Гармом, а Арине думалось, что красив. И шрам тот его, что бровь изгибал, вовсе не казался уродством, будто красил его.

Андрей меж тем подошел близко:

– Нынче не плачешь, быстроногая? – В ответ Аришка улыбнулась и головой помотала, мол, нет. – Резвая ты, не поймаешь.

– А ты не лови, боярин. Скажи обождать, я и остановлюсь.

– Неужто, остановишься? Просто так, из-за одного моего слова? – Андрей улыбнулся, а Аришка дышать забыла. Ведь впервой раз так-то. Не видала она никогда на лике его смуглом такой улыбки.

– Так слово-то боярское. Как ослушаться?

Андрей улыбку спрятал:

– И только? С того, что боярин? – и бровь ту самую, бесовскую изогнул.

– А с чего ж еще?

– Да мало ли с чего? Может, голос мой тебе понравится или поговорить захочешь. Такого, пожалуй, не прикажешь. Верно, Арина?

– Верно, боярин. Тебе никто не приказывал, а ты взял и щенка мне принес.

Шумской стал серьезен, а Аришка пуганулась, а ну как не он? Вот стыдоба-то!

– Я? С чего бы?

– Ай, не ты? – уставилась на него, едва не покраснела, но …Вот знала, что он, так почему не признался?

– Вот не пойму, о чем ты. – И вроде грозно так глядит, да Аринку не проведешь.

– Ты. Больше некому. Спаси тя, боярин. Щеня такой… такой толстый и мягкий. Знаешь, он вчера мне весь подол изорвал, игрался. Я так-то давно не смеялась. – После ее слов Андрей вроде как подзастыл, чернючим взглядом огрел. – Мне отдариваться нечем, не взыщи. А вот что есть, то прими. От сердца.

Ладошку-то малую раскрыла и подала ладанку. Шумской руку протянул было, да одернул:

– Сама вешай, коли оберег даешь, – и склонил голову.

Арина заторопилась, шнурок распутала и накинула на шею боярину. Он голову поднял, глянул на девушку, да и замер. Аришка и сама пропала, утонула в черных горячих очах Шумского. А тот взял личико ее в свои ладони, да поцеловал троекратно в щеки. Вроде по-обычаю все, по-людски…

Только как описать это все? Руки жаркие, взор горячий, румянец густой. Ох, к добру ли то, к худу ли?

Так и стояли бы, коли не холоп. Шел через двор, бочонок нес с молодой бражкой, а тут под ноги с громким мявом к нему кошак полосатый кинулся. Грохот, крик! Бражка в землю уходит, кошак улепетывает, а холоп зашибленное пузо потирает. А там уж и приказчик поспешает, ругать ругательски недотёпу.

– Власька, ушлёпок. Вот я тебя!! – и пошло–поехало.

Аришка вывернулась из рук Андрея и снова за балясину схоронилась. Шумской прикрыл ее спиной широченной, вроде как стоял без дела, а потом и зашагал, отвлек приказного человека, да отвел сплетни-пересуды.

Рыжая обождала малое время, да и отправилась вслед за Шумским. У крыльца боярских хором остановилась и скромно притулилась за спинами девок, что цветистой стайкой сгрудились возле угла хоромин и смеялись, перешучивались с ратниками: и местными, и Савиновскими.

Дёмка балагурил! То бровями играл, то шутейничал, а то и просто ус подкручивал, глядя на молодых славиц. Те щебетали в ответ, отругивались, но без злобы. Любили Дёмку-то…

– Да ну! Арина Игнатовна пожаловала. И как ты, славница, с эдакой косой живешь? Ни спрятаться, ни укрыться. Как ржа на плуге, токмо ярче и поблескивает, – Дёмка принялся за рыжую.

– А я так мыслю, боярич, лучше с яркой косой, чем с кудрявым чубом и скудной бородёнкой. По старости-то, сверху станет меньше, а снизу больше. И так смешно, и инако весело.

Дёмка тронул свою негустую бороду и хохотнул. А Арина на Шумского боялась смотреть: ну как румянец-предатель щеки зальет? Ох, заметят девки и ратники, стыд-то будет. А вот Шумской впился взглядом в Аришку, и никого не опасался. Так ведь мужик, боярин, ему-то что?

Вышел из хором боярин Аким, степенно сошел со ступеней и поднялся в седло.

– На конь! – крикнул всем. – Тихим ходом, айда!

Ратники заспешили, попрыгали в седла и выстроились обычным порядком – собрались в Богуново, там перед посевной последний сход служивых. Оговорить, когда и куда ехать после пахоты.

Дёмка, красуясь перед девками, поднял на дыбки своего красавца-каурого, свистнул и подмигнул залихватски всем и сразу. Шумской повернул Буяна – тот аж танцевал от нетерпения – поглядел на Аринку и улыбнулся глазами одними. Рыжая вздохнула восторженно, ведь так-то только Андрей умел: лик серьезный, а глаза смеются.

Бояре и ратники выехали за ворота, а Аришка осталась стоять, глядя вслед чернявому сармату, что занял все мысли девичьи и мечты.

______________________

Подносный – экземпляр, предназначенный для преподнесения в дар высокопоставленному лицу. Характеризуется индивидуальным оформлением, например, посвящением на переплете или титульном листе

Церковная земля – на Руси, отправляясь на дела ратные, мужчины в качестве оберега брали с собой частицу родной земли, которая хранила воина от вражеского оружия.