Глава 9

– Андрюха, пива те в брюхо, чегой-то ты весь прям сияешь, а? Никак обогатился или прирезал кого из ляхов? – Дёмка жевал сухарь, удобно сидя в седле.

– Дём, неужто я рад только золоту и смертям? Таким разом я не человек вовсе, а тварь бездушная. – После таких-то слов Дёмка угощение свое выронил, рот открыл и уставился на приятеля.

– Щур меня! Андрей, напугал до трясучки. Когдай-то тебе об таком думалось? Ворога покромсал, золота стяжал и делов-то. Признайся, тебя отец Виталий святой водой окропил, да? Молитвой очистил? Или Рада пресветлая поцеловала?

– Не Рада… И не она меня, а я ее, – сказал Шумской и тут же пожалел.

Дёмка достал из подсумка еще один сухарь и снова его уронил.

– Иди ты! Кого? – выпучил глаза на друга. – Ты, эта, морду не вороти от меня. Андрюх, кто такая? Да говори уже, сармат, эдак от любопытства лопну!

– Отлезь.

– Куды отлезь?! Он, значит, деваху нашел, челомкает ее почём зря, а другу ни слова, ни полслова? – от горячей той речи у Демьяна шапка сползла на нос, он в сердцах заломил ее на самую макушку. – Андрюха, кто она? Знаю ее? А она тебя?

– Что она меня? Знает ли? – Андрей уразумел, о чем друг спрашивает, но смешно же.

– Тьфу, морда твоя ехидная. Я грю, она тебе отвечала? Вот не знаю, которая отважилась с тобой миловаться. Ты как бровь свою бесючую заломишь, так все девки врассыпную.

– Если скажу, смолчишь?

– Да я…я… Да ты меня за кого?! Да ты… – Дёмка аж вспучился, будто нора кротовья посередь дороги.

– За кого? За болтуна. Кто растрепал про Захара Мятова, что он порты обронил в бою? Не ты? А про то, что через те порты твой десяток выжил, чего ж не поведал? Начни Захарка срам прикрывать, он бы не врагов рубил, а зад подставлял и не токмо свой.

– Дык это когда было-то? Ты еще вспомни деда моего, Фрола, когда он козлом скакал по бабам.

– Было же, Дём. А потому, доставай еще один сухарь и жуй себе, – Андрей ухмыльнулся и более никак не отвечал на Демкины вопросы.

Тот уж и так, и эдак, а все никак! Шумской под мерный шаг Буяна малёхо замечтался, впал с полусон. Все казалось, что Аришка перед глазами – коса блестит, глаза сияют…

На воеводском подворье не протолкнуться! Ратные десятники, сотники и полусотники со всей округи. Да боярин Фрол всем нашел место, для всех изыскал, измыслил мудрое слово. С того и совет прошел гладко, да ровно. Мужики не ругались, удалью не хвастались, а вели важный разговор.

Уж ввечеру, когда все собрались разъезжаться по уделам своим, собирать силы для пахоты, воевода подошел к Шумскому и сам позвал на именины:

– Будь гостем, Андрюш. Вот не знаю, как ты, а я уж давно своей семьи без тебя не мыслю. Пришелся ко двору, удоволил старика. Считай еще одним внучком обзавелся.

Шумской особо не любил сборищ, но слово боярина Фрола от сердца шло, и как тут пожившего воина огорчить отказом? Поклонился поясно и молвил:

– Буду, дядка Фрол. Благодарствую.

– Так жду, помни! – махнул рукой старый воевода и отошел.

– Андрюх, так что про девку-то? – Настырный дружок у Шумского, ничего не скажешь. Подлез справа и вопрошает, глазами сверлит.

– Демьян, хороший ты парень, токмо смола смолой. Отлипни, докука, – Андрей не выдержал тоскливого взгляда приятельского и засмеялся.

– Свят, свят…. – Дёмка попятился от Андрея. – Еще и грохочет. Ну все, не инако белый свет помутился. Это где видано, чтоб Гарм, да ржал аки сивый мерин. Пойти, чтоль, бражки хряпнуть?

Часом позже, когда уж ехали лесной дорогой, Дёмка изгалялся, как умел и до того домаял Шумского, что пришлось рыкнуть и морду сделать посуровее. Опосля такого циркуса Дёмка замолк, но бубнил себе под нос и языком цыкал.

Жаль Андрей не видел Фаддеева лица: злого, обиженного.

Покамест были на совете, толклись во дворе, духота майская одолела. Кто кафтан скинул, кто рубаху рассупонил. Вот и Шумской завязки дернул, и Фадя змеиным глазом своим приметил малую ладанку, что на шее его висела. И не сказать, что Фаддей бабью вышивальную науку разумел, но ревнивым-то взором все окатил, да понял – Аришкина работа. Чудной рисунок, не местный. Всколыхнулась обида, да желочь, взыграло ретивое мужицкое – на кого променяла?! На этого полукровка пригульного?! Харя резаная, морда бритая.

Змеиная любовь-то опасная. Самому не досталось, так надо ядом угробить того, кто мил. А саму ее, любовь-то, втоптать в грязь, унизить, а потом и прибрать к рукам. Крепко задумался Фадя…

У развилки дорожной – Берестовской и Савиновской – Андрей попрощался с Медведевыми и к себе отправился. Ох, не туда его тянуло, не в хоромы богатые и пустые, а в малую сарайку на подворье боярина Акима, где хранились новые короба. Там ведь Аришка его приветила, смотрела ясно и ладанкой дарила. Мелькнула шальная мысль поехать к ней, да уплыла. Посев завтрева начинать: не будет нови, не будет жизни. От Шумского, хозяина-боярина, много кто зависел, а он долг свой помнил и исполнял.

А с ранним светом началась страда. Никто в стороне не остался: ни холоп, ни кузнец, ни поп, ни боярин. Ратники скинул доспех до времени и вышли на поля-наделы.

Положили требы древним богам, прочли молитву новому, Единому, а уж потом поплевали за мозолистые ладони и впряглись. Поп Виталий явился помочь словом, Андрей его приветил и рядом с собой оставил – иной раз-то доброе слово нужнее, чем понукание или указ.

Так и маялись, упирались на землице-то со света до темна. Ни посиделок, ни гуляний – одна токмо работа, но почитай, самая главная.

Шумской об Арине тосковал, слов нет, но и вырваться не мог. То спор удельный решить, то помочь, то разнять забияк, что схлестнулись не вовремя, едва не помутившись разумом от непосильной работы.

Одним вечером заехал в Савиново Демьян. Каурый нес его не шибко, будто давал роздых хозяину.

– Дёмка, случилось что? – не ждал Шумской в такое-то время.

– А это как сказать, Андрюх… – Веселый приятель его нынче был печален, да и того хуже, в какой-то яростной отчаянности.

– Садись, нето. Квасу будешь?

– Давай. Лучше б бражки, но не ко времени.

Пока холоп нес угощение, приятели расселись на скамье возле больших хором Шумского. Молчали оба. Андрей не торопил Дёмку говорить-то, видно чуял – нелегкая будет беседа.

– Просватали.

Шумской едва не вскочил с лавки! Кого? Кому? Аришку?! Потом охолонул маленько:

– Кого? – а голос, все одно, осел, подался в хрип.

– Наталью мою, – Демка стянул с чубатой башки шапку, ткнулся в нее лицом и замолк.

– Дём…

И что тут скажешь?

– Дём, Дём… Андрюха, ведь любил я ее, и она меня! Моя была… А вчерась смотрит на меня глазами своими голубиными и эдак-то говорит: «Прости, нето. С тобой-то только печали, да бесчестье. Замуж не возьмешь, не того я чину, а я детей хочу и чтоб в роду меня поминали добрым словом, не плевались». И вот скажи мне, Андрей, это ж какая тварь придумала, чтоб жениться на сословных?! Ежели так-то и жить надо кучками. Чины к чинам, а славники к славникам. Чтоб не видеть никого, окромя своих. Инако встретишь вот такую, и вся душа в лохмотья.

Шумской аж лицом потемнел. И что ответить, коли сам по уши влип в простую славницу, а?

– Демьян, ежели любишь, бери в жёны. Не согласится, умыкнем. Помогу. А отец тебя погонит, у меня жить оставайтесь. Дёмка аж брови вознес:

– Чего удумал, Андрюх? Я отцу слово дал, что обвенчаюсь с ровней. Род наш дюже молодой, седьмого колена даже нет. Укреплять надоть. Я детям что оставлю? Шапку свою, да меч ржавый? Деду Фролу только наследную грамоту* дали, а я тут Наталку, мельникову дочь приведу? Эх… Она и сама уж поняла, что выгоды от меня с гулькин хрен. Отворотилась.

Оба задумались и каждый о своем. Беда-то одна, а вот причины разные…

– Андрюх, а Аринка-то рыжая меня утешала, сама чутка не рыдала. Чудная деваха!

Шумской чуть с лавки не сверзился, вот ей Богу, измысливал, как разговор на Арину перевести, а тут на тебе подарочек.

– Чем же чудная?

– Непростая. Понятная, ан все одно, не славница. С пониманием и обучена. Ох, ты ж не ведаешь. Тут мне мать сказывала Аринка-то вора споймала, приказчика нашего. Сочла сколь зерна надо и матери донесла, а та уж и почуяла воровство. Так ить поймали! Возил втихушку продавать на Богуновском торге через Еремея Мясоедова. Батька осерчал, велел виру платить и погнал с места. Мать Аришку благодарила, новую одежку справила, а рыжая будто без внимания. Вот ответь, какая девка будет нос воротить от обновки? А эта… Так и сидела со мной, уговаривала не сердиться на Наталку. Грит, она тебя, Дёма, пожалела, не стала обездоливать, да благ лишать.

– И что ж…так и оставишь Наталью?

– А ты бы не оставил, Андрей? Тебе-то еще нужнее родовитая жёнка. Раз что полукровок, два – родители твои не венчаны, три – мать холопка. Да ты-то найдешь! Плевал ты на любовь и всю эту дурость. Присмотришь побогаче и возьмешь за себя, – Дёмка понурился, плечи широкие согнул, ликом осунулся, вроде как постарел.

Правда всегда колет больно. Шумскому до того муторно стало, хоть вой, но себя сдержал. Не тот был парень, чтоб кидаться в отчаяние.

А вот Дёмку пришибло. С того и сидели до темного неба на лавке, квас пили и говорили про все: и про девок, и про участь боярскую, пока Демьян домой не засобирался.

– Прощай, нето, друг. Вот не знаю, как у нас с тобой судьба повернется дружка к дружке, но посула твоего век не забуду. Правда чтоль, помог бы Наталку умыкнуть и у себя в Савиново спрятал? – Шумской кивнул в ответ. – Эх… Знай, сармат, я те еще аукнусь. За все. А боле всего за разговор душевный.

Обнял Шумского накоротко, взлетел на каурого, тронул послушного коня коленками, да и утёк в свой удел. А Андрей уж позже, сидя на лавке в ложнице, затосковал, обхватил головушку ладонями и пропал в черных мыслях.

Утресь – страда, ввечеру – тоска. И так до самого конца пахоты-посева. К тому, как все дела были сделаны, устроили пир на боярском подворье. Андрей не пожалел ни медов сладких, ни бражки. Отметили с размахом! А на другой день аккурат именины воеводские. Пришлось нарядиться, взять двух ратников для пущей важности, и ехать.

День с утра дождем сочился. Морось висела вокруг, будто туманом обдавала. Для урожая самый раз, а для человека – так себе. С того Андрей прихватил кожаный мятель*, чтоб урону для дорогого кафтана не произошло. Сам бы такой дуростью не страдал, да у воеводы люд чинный собирался, чай встречали по одежке. А промеж этого умысла, был еще один поважнее. Хотел Шумской после именин заехать в Берестово. Вот не смог себя отговорить от Аришки, не выкинул из головы ясные глаза, а потому рвался к ней. А мятель…Ну какому ж парню не охота перед девкой пройтись-похвастаться? То-то же.

Миновали развилку с Берестово, да и поехали малым-то отрядом по лесной дороге. Тучки низкие, морось, прям в мысли Андреевы: беспросветно и муторно. Малое время спустя увидели впереди отрядец конный. Шумской-то сразу признал – берестовские. Толклись на дороге, орали.

– Шкуру с тебя спустить мало, лиходей! – голос боярыни Ксении схож был с рыком. – Кому приказывала намедни проверить возок? Ай, не тебе?!

Подъехали и узрели – конно шли боярин Аким с сыновьями, а на возке устроились боярыня с Машкой и … Андрей встрепенулся, увидев косу золотую. Никак, Аришка?

Дед Михаил кутал сверток кафтаном нарядным, а Арина сидела рядышком, мокла под моросью. Возок-то переломился по оси, с того и ругань, и крики.

– Ксюша, перестань. Ором-то не поможешь. Не приедем ко времени, отец осерчает. Давай-ка, иди ко мне на конь, – боярин Аким тянул руку к жене. – Фадя, сажай Машку и прикрой от дождя, голова твоя пустая! Ратные, у кого мятель с собой? Ась?

Ратников было пятеро, и токмо один додумался взять.

– У меня, боярин, – усатый Архип подал голос.

– Так-то. Сажай Аришу или Михаила Афанасьевича.

Андрей коня подстегнул, подъехал ближе, и услышал.

– Деду сажай, Архип. Дай те Бог. Я уж как-нибудь, – а потом деду: – Деда, ты книгу-то береги. Боюсь, чернила размоет и подарок твой пропадет.

– О, Андрюха! И как мы сошлись-то ко времени, – боярин, увидев соседа, одной рукой приманивал к себе, другой держал жену в седле. – Ты при одежке? Хватай Аришку и прячь, пока не вымокла краса-то наша.

– Здравы будьте. – Андрей уж и не смотрел ни на кого, так поздоровкался урядно. – Как скажешь.

Буян, приметив рыжую, сам к ней двинулся, заржал тихонько, мол, здравствуй солнце мое. А Арина уставилась на Шумского, вроде как к месту прилипла. Если бы не Буян, Андрей токмо и любовался бы и морось противная не помеха! Однако руку протянул и вмиг втащил легенькую девушку в седло. Усадил вперед себя, укрыл мятелем, укутал, рукой прижал к широкой груди. Одного боялся – как бы кто не услыхал, как сердце громко колотится, почитай на весь лес.

Арина прижалась к нему, ладошку на грудь положила… Вмиг для Шумского все переменилось! И небо уж не мрачное, а жемчужное, и не морось вовсе, а дивная роса. Откуда-то свежей листвой повеяло, а вместе с тем и радостью, и много чем еще.

– Боярин, – раздался голосок из–под мятеля. – Дай хоть вздохнуть. Удушишь.

Шумской аж разулыбался. Так рад был под рукой Аришку держать, что укрыл бедняжку с головой и прижал уж дюже крепко. Выпростал милое личико из-под кожаной накидки и загляделся. Так-то близко давно не глядел на нее, а если уж начистоту, то только раз, когда благодарил за ладанку. Брови темные, стрелами, лоб высокий, чистый. Глаза, словно звезды и румянец на щеках. Губы мягкие, вот хоть прям сейчас бери и целуй.

– Трогай!

Буян, добрая скотина, сам пошел, не стал дожидаться хозяйского понукания, словно понял, что не до него сейчас. Шли размеренно, не торопко. Шумскому все казалось, что плывут. Глядел-то не вперед себя, на Аринкину мордашку. На то, как морось оседала на золотой макушке. Прижал покрепче и радостно понял – не противится она. Щекой прижалась к его груди широкой и глаза прикрыла. Ресницы – длинные, темные – легли красивыми полукружьями.

– Никак уснула, Ариша? – голос дрогнул нежностью.

– Нет, боярин. Слушаю, как сердце у тебя стучит громко. – И ее голосок звенел лаской. – Тук, тук. Так у всех сарматов?

Андрей хохотнул:

– С чего ж только у сарматов? У всех.

– А я никогда не слыхала, чтобы так-то, – Аринка улыбнулась, глаза распахнула и смотрела.

– И у многих слушала? – Андрей бровь рваную изогнул, вроде как осерчал.

– У деды, у боярышни. А еще у меня подруга была в давешнем городище, так вот у нее стучало тихо. Ее сосватали за кожевника старого. Она прожила с ним год и умерла. Лекариха сказала от того, что сердце у нее биться больше не захотело. А еще у Гарма, – сказала и вроде как испугалась.

– У Гарма? – Шумской все силился понять, что она ему говорит, да голос ее шелковый с мыслей сбивал.

– Я так щеня нарекла, – покраснела, глядя на Андрея, видно знала, какое прозвище ему выдумали.

– Гарм, значит, – Шумской прижал девушку еще крепче. – С чего так, Ариша?

– Так ты ведь подарил…

– Так и назвала бы Андреем. – После таких его слов Арина задумалась на малое мгновение и прыснула.

– Вот потеха, боярин. Кто ж пса человеческим именем нарекает, а?

– А кто нарекает человека псовым? – Шумскому не было дела до прозвища своего, но вот не хотел он, чтобы и Ариша так о нем…

Она поняла все, ей Богу! Глаза стали ярче, а ладошка ее маленькая наново легла на широкую боярскую грудь, вроде как приласкала.

В тот момент Шуской и понял – ничего ему не нужно, кроме вот этой девушки с золотой косой. Ради этой малой птахи, готов он был пустить по ветру и богатства свои немалые, и сословие свое отдать. Она – радость, жизнь. А кому ж нужны горы злата, если ничего кроме пустоты нет в душе? Андрей за всю свою недолгую жизнь нахлебался и одиночества, и обид, и крови людской. А с ней рядом вздохнул и уж более не чувствовал себя Гармом-псом, но человеком.

Аришка еще щебетала что-то, Шумской слушал, прижимал к себе теплое счастье свое, и мысль ловил. Споймал-то опосля, когда уж добрались до Богуново и уселись за именинный стол воеводы Медведева.

___________________

Наследная грамота – поначалу звание бояр даровалось за особенные заслуги, но с 12 века передавалось по наследству. Укрепить род можно было хорошим браком – боярин–боярыня. Заключались выгодные союзы, ширились земельные наделы, увеличивалась численность дружин. Так формировалась элита на Древней Руси, будущее дворянство.

Мятель – мятл (стар.) – широкая верхняя одежда (дорожная, осенняя и зимняя), похожая на плащ или мантию.