Глава 10

– Аришка, сюда иди, – прошипела боярыня Ксения. – Стой за нами и голову-то не задирай высоко. Помни, чему учила тебя.

– Слушаюсь, матушка-боярыня.

Аринке совсем не до наставлений. Сказать стыдно, но когда добралась она до Богуново, чуть не плакала, что пора с Буяна слезать и оставить Шумского-то. Теплый он, сильный.

Ворохнулось в Арине женское. Девки звание своё теряют не токмо на лавках, да сеновалах. Вот как голова кругом пошла, как коленки начали подгибаться при виде его одного, считай, пропала девка, а родилась баба.

С того Арина была как в тумане, покрывалась счастливым румянцем, сияла негой и счастьем девичьим. К слову, парни такое всегда примечают, не знамо, как, но безо всякого сомнения. Вон, огольцы, на рыжую-то уставились, почитай все, как один и подзатихли.

На воеводском подворье народу видимо-невидимо. Все вперемешку – гости, ратники, холопы! И все красивые, да веселые.

Аришка нарядная: Ксения не поскупилась на подарок-одежку. Рубаха тончайшая белоснежная вышитая. Запона дорогая, поясок и очелье работы лучшего берестовского мастера. Навеси небольшие, но уж из золота. Сапожки-невелички, ровно по ножке, блескучие. А сама она – тонкая, звонкая. Коса тугая, да толстая. И как тут не глазеть, а?

– Здравствуй, сынок. Вовремя ты, – воевода сошел с крыльца встречать гостей дорогих. – Ксюша, краса ты моя ненаглядная! Машка, вся в тебя. А это кто тут? – Фрол Кузьмич приметил Арину и к себе поманил. – Вона как! Расцвела, славница! Эдак скоро от сватов отбоя не будет. Палкой всех отгонять придется.

– Всех-то не надо, батюшка. Одного хоть оставь, а то век в девках просижу.

– Ты то? Да только пальцем ткни, кого надобно. Тебе чубатого аль усатого? – воевода развеселился и обвел крепкой рукой подворье, на котором тех женихов целая сотня стояла.

– Мне бы умного, – поклонилась Аринка и услыхала смех.

Воевода и сам хохотал, смеялись и те, кто слышал ответ Аринки. Боярыня Ксения улыбалась, но бровями знак дала ученице своей непутёвой, мол, много болтаешь. Аринка упрёк приняла и поклонилась воеводе поясно:

– С именинами, Фрол Кузьмич. Долгих лет тебе.

– Спаси тя, славница, – потрепал по рыжей макушке добро так, по-дедовски и отошел к другим гостям.

Женщины потянулись в бабьи хоромы, поздоровкаться, поболтать перед службой в церкви. Семейств собралось немало и все разные, да чинные. Ксения шепнула Машке и Аришке, чтоб помалкивали и слушали. Со словом своим глупым, да юным, не лезли вперед старших.

Когда уж толпа нарядных баб взошла в хоромы, когда все расселись по лавкам, Аришка и почувствовала свою бесчинность. Определили ей место у самой двери, скраешку. Разговор шел все больше о хозяйстве, но непростой, а с вывертом. Похвалялись все, но исподволь, будто намеками. Кто говорил о дочке–красавице, кто о муже славном воине, а кто и златом бахвалился.

– Вот местечко-то досталось, – шептала Аришкина соседка справа – румяная баба с тонкими бровями. – Вона, сиди теперь рядом с Павлинкой.

Ариша глянула на соседку слева – бледную тётку, скудно одетую, но прямую, будто палочка-тростинка.

– А что за Павлина? – Аринино любопытство мало когда ее покидало.

– Не знаешь? Да ты ведь не местная, – и зашептала радостно. – Так ее в жены взял боярин Сормов. Она-то из простых сама. В приданое ничего не принесла, а Сормов-то погорел. Дружина разбежалась, дом с дырявой крышей стоит. Князь вона уж и грозит грамоту боярскую отнять. Ить воинскую повинность несть не могёт. А все через Павлинку. Ох, такая любовь была промеж них, а когда все сплыло, он ее поколачивать стал. Бьет и орет, что жизнь ему поломала.

– Так чего ж бьет-то? Он же хозяин. Сам погорел нето, – Арина внимала тётке румяной, а мысль родилась, завиляла, но схоронилась.

– Молодая ты еще, глупая. От него семейство отвернулось за такую-то жену. А у Павлинки и не было никого. А как без опоры? Вот ты дурёха, – хохотнула тонкобровая. – Неровню взять – все потерять.

Аринка хотела еще спросить, да умолкла. Враз припомнила Наталку с Дёмкой. Муторно как-то стало… С чего бы? Уразумела уж после церковной службы.

Колокол на церквушке звонил громко, малиново. Женщины урядно потянулись к службе. Мужья, да сыновья уж толпились у церкви, поджидали. Так и взошли толпой в святое, намоленное место.

Ариша скромно встала позади Ксении и Маши, взяла в руки свечку тонкую и голову опустила. Поп читал, а мысли у Арины совсем не святы были, не светлы.

Малое время спустя почуяла – Шумской рядом, и не просто, а прям за спиной стоит. Будто ожила вся, затрепетала, по шее словно озноб и жар и все разом.

– Ариша, свеча клонится. – Крепкая рука сжала ее ручку, свечу возвела прямо. – Гляди, полыхнешь.

Руку-то отнял, а придвинулся уж очень близко. Арина чуяла жар его, дыхание на шее, вот прямо в том месте, где коса начиналась, и плавилась сама, как та свечка малая в ее руке. Волновалась, дрожала, и вымолвила токмо:

– Боярин, близко ты. Отойди, прошу. Люди смотрят.

Не отошел, не оставил:

– Не все ли равно, Арина? Пусть смотрят, – и голос уверенный, даже строгий. – Когда еще смогу вот так-то рядом побыть? Может не рада мне? Так ты скажи…

Дыхание перехватило, сердечко забилось пойманной пташкой. Колени едва не подогнулись, качнуло рыжую, да Шумской поддержал. Обнял тихо, горячей рукой ожёг, словно пламенем, но отпустил скоро.

– Что ж ты молчишь, золотая?

Так и не ответила, простояла всю службу рядом с Шумским, будто в тумане. И радостно, и горестно….

Когда уж вернулись на воеводское подворье – с шутками и смехом – разошлись по кучкам. Бояре отдельно, ратники своим калганом, а Аринка с дедом в стороне. Вот тут и поняла рыжая, кто она есть-то. Ни чернавка, ни холопка, но и не высокого чина. Заметила лишь, что бледная Павлина с мужем своим худым, места тоже не сыскала. Стояли вдвоем, будто не могли прибиться ни к одному из бережков.

А после, уж когда пировать мужи сели, услыхала то, отчего все ее мечты, да радость, померкли, покрылись пепельной золой. Счастье-то умерло, так и не родившись.

Женщины за стол общий не сели – не урядно. Поставили им свой, бабий, с мягкими лавками. Мужи расшумелись с вина и бражки, да так, что все и слышно было.

– Андрей, ты чего такой смурной? – Воевода Шумскому. – Вот смотрю на тебя и думаю, женить тебя надобно! Глянь-ка, сколь вокруг красавиц. Вон Алёнка Боровская, чем не невеста, а? И стать, и род, все при ней.

Ариша застыла, руки уронила на коленки.

– И то верно, Андрей. Чего ж ждать? – Боярин Боровской вроде как шутливо. – Ты воин наилучший, богатства сам стяжал, отцу не жалился. Вороги от тебя, как от чумы щемятся по углам, а наш род завсегда рад таким-то мужам.

Андрей долго молчал.

– Спаси тя, боярин, за такие слова. Дочь у тебя хороша, слов нет. Да не думал я пока о женитьбе.

– Так ты подумай. Знаешь, нето, где наш удел, так и приезжай в гости запросто. Поболтаем, винца глотнем, а?

– Благодарствуй, боярин. Как только ляхов погоним, там уж… – Тем Шумской и перевел думки и беседы в иное русло, что так отрадно мужам смелым, да пьяноватым. Гвалт, выкрики, да похвальба.

А Ариша поняла страшное – любить больно, особо тогда, когда надежды нет. Для нее веселье кончилось. Так и просидела с опущенной головой весь пир, а потом уж, когда стало урядно, ушла поскорее в ложницу, которую ей определила боярыня Анна. Спать полагалось вместе с румяной бабой – женой купца Еремеева.

Долго ворочалась на лавке Аришка, металась, а другим днем ушла подалее от всех, схоронилась в самом дальнем углу большого подворья, где холопы тесали лавки, да столы. Деревянная стружка золотыми горками лежала на сырой земле, отдавала запах свой смоляной. Арина глядела на сосновые завитушки, без всяких мыслей, словно жить перестала. Просто была на белом свете, дышала, видела, слышала, но… Вона как бывает.

После полудня, поутричав, гости начали разъезжаться по уделам, домам. Засобирались и берестовские. Воевода приказал подать свой возок – туда и сели Ксения, Маша и Аришка с дедом Мишей. Шумской ехал рядом на Буяне, жёг Аринку черными взором, но она ни единого раза на него не взглянула, будто отгородилась высоким забором, спряталась-схоронилась. Так и добрались до развилки с Берестово, распрощались.

А следующим днем случилась жимолость*…

– Аринка, чего, как неживая? Айда на реку. – Машка и Наталья пришли подругу звать. – Идем, нето. День-то какой погожий.

– Не хочу, Машуль. Идите без меня, – бледная Арина хотела токмо одного – не видеть никого и ничего.

– Ага, прям побежали, – Машка взъярилась. – Куда я без тебя, рыжая?

– Аринушка, идем, – Наташа обняла Арину, погладила по волосам. – Если огорчил кто, расскажешь, и легче будет. Идем, золотая.

Лучше б кричала, как Машка. Не снесла Арина ласковости подружьей, смягчела и поплелась за девчатками.

На бережку уселись в тенечке, сапожки скинули и ноги мочили. Машка балагурила, а Наташа с Ариной внимали молча.

– Нынче к Мартынке идем! Да чего такие снулые, а?! Ей богу, морды кислые, как щи по весне.

– К Мартынке? – Арина взглянула на Машутку. – Зачем?

– Аришенька, да ты ж не знаешь, – Наталья ожила меленько. – Такой обряд у нас в Берестово. Уж и не упомнит никто с чего пошло. Как только жимолость вызревает, неженатые все собираются у подворья деда Мартынки. Видала нето, какие у него кусты? Будто заросли лесные. Так вот, как темень падёт, мы и лезем тишком ягоды брать без спросу. Дед Мартын как прослышит, как заорёт, как палкой своей стучать зачнёт, так сразу бежать надобно. Вот кого он догонит, палкой свой тронет – тому ее цельный год без пары ходить.

– Идем, рыжуха. То-то веселья будет. Орут все, мечутся, как куры. Смеху! Ты токмо беги проворнее, а том споймает парень какой и ну целовать, – Машка очами высверкивала, уж ждала, поди, вечернего гулянья.

– Пойдем с нами, Ариша, – Манила тихая Наталья. – Средь людей-то всякое горе полегче. Ты, вижу, запечалилась. Что так?

Арина посмотрела на Наталку – коса светлая, долгая, глаза, что незабудки, лик такой красы, что не оторвать глаз. Но, будто бездыханная. Глаза не светят, щеки румянцем не играют… Знала бы Аринка, что и сама ныне, как та Наталка, без свечения душевного. Но не знала, не видела себя со стороны-то. А про Наташу догадалась – все из-за Демьяна. Вмиг переложила на себя с Шумским и едва слезу не обронила.

Наталья сердцем-то рваным, девичьим, вроде как откликнулась, почуяла и обняла рыжую:

– Ариша, золотая, ну что ты. Идём. Вдруг самая распоследняя радость у нас, а? – Ну у Наталки-то точно, распоследняя девичья. Ить просватана, недолго гулять, да бегать девахе. По осени уж и свадьбу задумали, отдавали в соседнее городище богатому торговому мужу.

– Идем, Наташа, – сама уж обняла красавицу, приголубила, вроде пожалела.

– Тьфу, развели тут, – бодрая Машка вроде как осерчала. – Чего заскулили, а? Потом рыдать будем, когда подневольные станем. Вот не знаю, как вы обое, но я прытко улепётывать не стану. Авось споймает какой красавец? Что уставились, курёхи? Нацелуюсь вдосталь!

Речка блестит, солнце светит, листва кружевная на ветру трепещет-танцует. Вёдро*. И Машка такая веселая, да решительная. Какие уж тут печали? Взяли и засмеялись все трое. А как инако? Юность-то, чай, не спрячешь. Кровь молодая беды скоро смывает.

Посидели еще сколько-то, посмеялись, да потянулись по домам: работу делать, уроки выполнять. Ариша с Наталкой проводили Машу до подворья ее и направились к себе, а дорогой…

– Наташа, прости уж, но спросить хочу.

– Что?

– Знаю про тебя и боярича… Ты ведь любишь его? – Аринка остановилась на тропке, на Наталку смотрела.

А та, поникла вся:

– Люблю. Всегда любила. И он меня. Токмо, какая я для него пара?

– А как же ты… Как отпустил он тебя?

Аринка замолкла, а Наташа, подумавши, ответ дала.

– Сказала, что не люб он мне. Не поверил сразу-то. А я ему, мол, надоел, остыла я. Что шебутной он, игреливый, чуб отрастил, а ума не нажил, – Наталья заплакала, тихо так, горестно. – Все соврала. За то и любила, Ариш. Разумеешь ли ты меня?

– Поверил? – Аринка обняла подругу. – Неужто, отпустил вот так?

– Отпустил. В дурное-то верится охотнее, а я постаралась. Лучше на мне будет грех, чем на нем. Ему высоко летать, а мне камнем на его шее быть невозможно.

Вздрогнула Ариша, крепче обняла светлую девушку, сама слезу уронила на подружкино плечо. Постояли малёхо и пошли дальше. Так и жизнь… Застынешь в горе, перемелешь, да и дальше ступать надобно, не стоять же истуканом.

Ввечеру у Аринкиных ворот толклись Дёмка с Машкой.

– Иди нето! Что копаешься, как кура в зернах? – Машка притоптывала сапожком, косу теребила, видать не терпелось гулять пойти.

– Рыжая, ты бы не наряжалась, – потешался Демьян. – Бежать-то надо прытко! Упадешь, запону угваздаешь. Бери, что поплоше.

Сам Демка был в обычной рубахе, портах и удобных сапожках. И то верно! Гулянки-то не чинные, так к чему боярский кафтан? Да и Машка проще была.

– Бегу! – Аринка соскочила с крылечка. – Идемте. Я туесок малый прихватила.

Брат с сестрой ажник смехом подавились.

– Дурёха, туда ж не за ягодами ходят.

– А зачем? – хлопала Аринка длинными ресницами, удивлялась.

– Челомкаться по углам, глупая, – Дёмка шапку-то свою на макушку сдвинул, подмигнул залихватски.

Аринка туесок на скамье и кинула. Шли бодро, будто чуя веселье. Да на дороге-то не одни были! Со всех подворий молодежь сыпалась, собиралась. Кучками шли, смеялись, аж воздух звенел.

У подворья деда Мартына собрались все, замолкли, будто ждали чего-то.

– Вона, село! – пухлая дочка кожевенного мастера, Мавра, указывала перстом на Воловью горку.

Аринка глянула, да узрела – солнце боком своим коснулось верха горушки низенькой.

– Идем, нето. Токмо тихо давай, а не как в прошлом годе, – скомандовал Демьян, и его послушались.

Двинулись большой толпой к кустам с жимолостью, что росли за забором деда Мартынки. Тихо стали обирать ягоды, шуршали ветвями, да и смех сдерживать трудно стало.

Дед Мартын сидел на скамеечке возле домка своего, щурился слеповато на темнеющее небо. Рядом ним пес сидел – сивый, старый. Положил бошку свою седую на колено хозяина, глаза прикрыл. Дед пса гладил, жалел.

– Ну что, Снетко, пора нето? – взялся рукой узловатой за палку, что припасена была уж с утра. – Пойдем-ка, шуганём ребяток. Пусть себе бегут-радуются. Много ли у них счастья?

Встал тяжко со скамьи, пес тоже поднялся с трудом. И поковыляли оба старика через малый двор к кустам жимолости. Шли медленно, а темнело скоро. Уж у забора, дед Мартын вздохнул глубоко, да как заорал!

– А ну! Пшли отсель, лиходеи-воры! – палкой стуканул гулко по забору. – Вот я вас!!

Что тут началось! Крик, хохот на всю округу. Парни засвистали весело! Девчатки завизжали, но не со страху, с радости. И как бросились врассыпную. Токмо и слышно:

– Петька, туда гони! Слышь?! Улепётывают!!

– Вань, куды бечь?! За Юлькой али за Настасьей?!

– Еленка! Еленка, к Хромовым скачи! В проулок!!

Аринка поначалу-то растеряхой стояла. Видела токмо, что Наталья метнулась вбок, а за ней припустил борзо Дёмка. Не успела удивиться, как Машка, подобрав подол, резво скаканула в переулок Поедовский, а за ней побежал дюжий Борька Кусаев.

– Ариша, бежим! – Горячая рука схватилась за ледяную ее ладошку, окатила пламенем.

Андрей Шумской! Откуда тут? Хоронился?

Думки завихрились, сердечко застрекотало, а все одно – побежала за Андреем. Летела, будто крылья выросли! Счастье брызгало во все стороны. Так бы и бежала за ним, рука в руке, хоть куда. Была б нужда, и в пекло бы сиганула. Во как!

Несло их опричь сараев ратника Найденова, через лопухи и кусты. Андрей на бегу руками отводил ветки, чтобы Аринку не хлестали. Вбежали в тупик, где заборы сошлись. Андрей остановился, развернулся к Арине и чернючим взглядом ожёг.

– Вот и свиделись. Все прячешься от меня, золотая? Напрасно, – подошел близко, обнял и к себе притянул.

Аринке бы отпихнуть, уйти, а сил-то и не стало. После бега сердце ухало, дыхание сбивалось, а близость Шумского добавляла какого-то радостного страху.

– Ариша, люблю я тебя. Моей стань, – голос Шумского дрогнул суровой нежностью, подарил Арине счастье.

Если и мелькнула мысль о том, что неровня они, то и сгинула в момент. Андрей рукой под косу ее золотую забрался, за шею обнял и на себя смотреть заставил.

– Молчишь опять… Не молчи, Христом богом прошу. Ведь измучила совсем, согнула подковой, – шепот жаркий, глаза блескучие, а пуще всего его крепкое тело, что прилепилось-прижалось к ее, Аринкиному, слов сказать не дали никаких. Токмо вздохнула рыжая, будто в последний раз.

Что уж Андрей увидал в глазах ее ясных – неведомо, только разум обронил и целовать стал. Ариша и сомлела. Пала на грудь боярина, руки белые взметнула, обняла за шею и к себе притянула.

Шальной поцелуй тот едва искры не высекал из обоих. Вот она, любовь-то…

Шумской оторвался от Аринки с трудом, дух перевел, и снова пристал с допросом. Аринка повисла на нем лоскуточком – ноги-то держать перестали. Уж больно горячо и крепко боярин целовал.

– Арина, не ответишь, сим днем к себе отвезу и без всяких разговоров! – а сам ткнулся в ее шею, ожег губами.

Рыжая не столько опомнилась, сколько слова его уразумела. «К себе»… И что дальше? Как боярин Сормов и несчастная Павлинка? Ариша обнимала Андрея, чуяла руками плечи крепкие, запах его – будто свежей сосновой стружки и кожаного мятеля – и боялась! Боялась узреть в нем того слабого мужа Павлины, в которого он мог переметнуться. И все из-за нее, Арины.

Если б любила меньше, может и смолчала бы, приняла его, а так…

– Нет, Андрей. – Тот все еще обнимал и целовал, не понял видно, что молвила. – Не надобен ты мне.

Шумской застыл, оторвался от Аринки и в глаза заглянул. Рыжая все увидела разом – любовь, нежность, но и боль, будто она своими руками его по-живому резала.

– Ты что говоришь? Не пойму…

– Не люб. – Вот и сказано слово.

– Не люб? – брови его сошлись грозно. – Врешь! Измываешься. Ты ведь в руках моих только что была, думала не пойму ничего? Ведь таяла свечой и меня сжигала. Арина, не люб?!

– Не люб, – а сама дрожит листком осиновым.

Припомнила слова Наталки, науку ее и вымолвила, едва себя тем не убив:

– Любопытно было, как сарматы-то милуют. Инакий ты, боярин. Не люб, и лицо у тебя резаное, и щеки голые. И поцелуи твои не такие уж и сладкие.

На Шумского смотреть стало страшно, и в светлой ночи видно – ликом почернел, глазами и вовсе озверел. Аринка ждала, что ударит, а он нет… Руки его скользнули с ее тела-то, повисли. Сделал от нее шаг, другой, посмотрел, будто запомнил ее всю и ушел. Тихо. Словно в ночи растворился.

Ариша спиной о забор оперлась, да не устояла на ногах, скользнула в траву и взвыла. Если б кто слышал, так сразу понял – выла как Мавка, когда подыхала одна у ворот.

_____________________

Жимолость – цветок любви и влюбленных, традиционно он считался символом верности, страсти и удачи у влюбленных пар. Ягода поспевает самой первой – в мае–июне, голубого цвета, съедобна.

Вёдро – теплая ясная сухая погода (не о зимней поре).