Глава 11
Дёмка и Андрей лежали, хоронясь в зарослях. Опричь ратники, и тоже схроном. Все ждали появления ляхов. Место, что выбрал воевода Фрол для засады, было так себе, но он голова, ему и решать. С того приятели и расставили воинов своих между рекой и полуразрушенной крепостицей, что когда-то была вотчиной боярина Копцева. Род пресекся, удел передать было некому, земли свободные – ни людей, ни нелюдей. Здесь и паслись ляшские воровские отряды.
Демьян уж почитай пятый день смотрел на Гарма: Шумской за все дни обронил слов десять от силы, ликом был схож со смертью. Муторный, равнодушный и будто неживой. Дёмка-то поначалу лез с вопросами, но Андрей в ответ молчал, только гнул бровь свою чёртову и все.
– Андрюх, дай сухарь чтоль. Уж два дня без горячего варева, пузо сводит с голодухи, – Дёмка подполз ближе к другу.
Шумской полез в подсумок, нащупал там что-то, да и замер. Потом достал не то бусы, не то камни, Дёмка так и не уразумел. Поглядел на них, кулак сжал, видать выкинуть хотел, да передумал. Пхнул обратно, а вместо них вытянул сухарь и отдал.
– Спаси тя, друже. Прям щедрый до усрачки. – Сухарь-то маленький, поломанный.
Андрей никак на подначку не отозвался, промолчал, только мордой еще суровее стал.
– Сармат, ты как нелюдь. Молчком все. Говори нето, что стряслось?! – И опять ни слова.
Дёмка уж рот раскрыл ругаться-собачиться, а тут Еська Сокол подлез: глаза по плошке и шелом набок:
– Бояре, идут они, ляхи-то. Две ладьи, а по берегу отряд десятков семь.
Дёмка с Андреем приподнялись и переглянулись; значит, ошибся воевода, когда решил, что лиходеи полезут через Вятники. Там-то большая сила и сторожила!
– Андрюх, жарко будет. У меня два десятка и твои три. У ляхов две ладьи и семь десятков воев. Они хучь разбойные, но обучены мало-мальски. Надо было Фаддея с собой тянуть!
– А может и лучше так-то… – молвил Шумской и слова эти, ох как Дёмке не понравились. – Еська, вели брони проверять. Лучников в кусты, да не спать! Отведи десяток к овражку, пусть ждут и не суются в пекло-то.
Еська кивнул и утёк. Дёмка поправил броню, проверил бармицу на шеломе, меч ощупал. Притронулся к крестику нательному и выдохнул. Оглянулся на Шумского, а тот как лежал, так и лежит: ни тебе сверкания очей перед сшибкой, ни куража… Как есть мертвяк!
Пока удумывал, чем друга подначить, ляхи показались у крепостицы. Ох, и много! Вот один, дюже нарядный, в светлом доспехе, пригляделся и как заорет! Вмиг стрелы завизжали. Ратники, что у реки прятались, ответили борзо, закидали стрелами. И двинулась сшибка, началась бойня.
Бой-то он такой – накатывает споро, да быстро. Вот сидишь ты, сухарь жуешь, а через минутку малую уже по уши в кровавом месиве.
Ляхи навалились, теснили, сминали ратных. Дёмка, даром что молодой, но муж опытный, в боях побывавший, сразу понял – не сдюжат, не устоят супротив такого-то отряда. Взыграла, очнулась ярость – помирать, так только с ворогом в обнимку! Уж было вскочил, меч тяганул из ножен, а тут Андрей….
Встал во весь свой немалый рост, будто нарочно под стрелы выставился. В обеих руках по мечу, шелом ровно, глаза адским пламенем полыхают. Дёмка и не то, чтоб суеверный был, но тут понял сразу – Гарм вызверился, проявил сущность свою.
Шумской побежал, да не петлями, а будто коршуном полетел! Взрезал собой толпу ратящихся, словно ладья волну рассекла, и начал кровавый свой танец.
Сам Демьян побежал на подмогу и остановился, застыл, как новик* нещупаный. Андрей рубил так, словно в него вселился бес! Без куража, без ярости и без опаски за свою жизнь. Страшно и жутко свистали его мечи, выпивая жизни, разваливая врагов от шеи до тулова.
Ляхи и те попятились, ужас суеверный вселился даже в них, лихих и отчаявшихся! А Шумской сёк без устали. Демьян и сам уловил в себе ярость Гарма, плечи развернул, меч вскинул и пошел в сечу. Ратники с громким, страшным воем бросились на врага, смяли, погнали к овражку, где сидел в схроне десяток свежих воинов; с двух сторон припёрли и добивали кошмарно.
А Шумской не остановился – догонял, рубил, убивал….
Дёмка не помнил, не разумел, сколько времени сеча шла, очнулся токмо тогда, когда горло свое надсадил страшных воплем воинским и охрип. Кровь глаза заливает, меч в руке осклизлый и дыхание сбито. Оглянулся и аж обомлел!
Шумской насёк гору… Опричь кровь, стоны… и вонь: рубленый воин себя не помнит, кто перед смертью порты мочит, а кто и нутро не держит. Дерьмо, грязь и боль – вот она война и смерть во всей своей красе.
Ляхов добивали уж. Сбежавших настигали и не щадили. Не было пленных-то, не взяли.
Шумской стоял среди мертвяков и молчал. Токмо с мечей текло красное, тягучее. Дёмка сунулся к другу, намерился по шелому треснуть, чтоб в разум ввести – бывало такое с ратниками – но понял, не надо ему. Все видит и понимает. Но подошел все равно, хоть слово молвить. Уж рядом был, когда увидел глаза Андрея! Те раскрылись на всю ширь, брови взметнулись, и вслед за этим Дёмку снесло наземь от мощного удара в плечо!
Сам Андрюха остался стоять, но качнулся, начал оседать; пал на колено, на меч оперся и с жуткой улыбкой молвил:
– Дёмка…хорошо-то как…Теперь тут не болит, – и треснул себя кулаком в грудь.
Из-под доспеха, аккурат в боку, торчала стрела. Лучника-то на месте Еська Сокол развалил от уха до брюха, аж взревел от злости за стрелу!
А Дёмка, подскочил с земли и обнял друга. Ведь от смерти спас, на себя принял! Еще не известно, куда бы стрела угодила, прилети она в него, Демьяна.
Ратники на плечах снесли Шумского подале от места сшибки, кликнули обозного старшину*; тот рассупонил доспех Андрея:
– Выживет, нето. Боюхо цело. Токмо жилы рассекло маненько, – стрелу переломил, велел калить железку на огне.
Ратники костерок запалили – теперь-то можно – раскалили меч и подали. Стрелку дернули и тут же прижгли. Паленым мясом занесло почитай на всю округу, а Андрей только зубами скрипнул – ни стона, ни гримасы больной. Вот так Гарм…
Шумского дотягали до подводы, уложили в душистое сено, а уж потом принялись за тяжкий, муторный труд: мертвых снести, раненых подлатать, уложить. Так и вошкались до утра. Вздохнули малое время, а потом и отправились на встречу с воеводским отрядом.
Дёмка улегся рядом с Шумским в подводе, плечом к плечу. Андрей лежал смирно, в небо смотрел и молчал. А Демьян…
– Вот что, Андрей, спрошу еще токмо раз и более не стану. Чего у тебя? Знать хочу не из праздного интереса, а с того, что друг ты мне, считай брат. Сколь вместе уж воюем? Никогда ты меня не подводил, спину завсегда прикрывал. Да и в жизни не раз выручал. А я что, тварина бездушная? – повернулся и на Шумского глянул. – Братка…кто тебя так? Ить дурной стал. Думал, не увижу?
То ли голос Дёмкин, то ли совсем худо стало, но Андрей вздохнул, подтянулся на руках, присел в телеге-то. Морду малёхо сморщил – видать, рана тревожила.
– Арина. – Вот и все, что молвил.
А Дёмке большего и не надобно. Вмиг разумел! Сам поди знал, как это по славнице простой печалиться:
– И что она?
– Ничего она! – вызверился было Андрей, но тут же плечми поник. – Дёмка, присушила намертво… Дышать перестал. Не знал, что так-то бывает.
И поведал чубатому братке обо всем: о Буяне-Хряпе, о крупчатом хлебе, о щене, о ладанке и об Аришкиных горьких, обидных словах.
Дёмка слушал молчком, да диву давался. Раз – что все под его носом, а он ни сном, ни духом! Два – что самого Гарма так пришибло. Три – вот не могла Аринка так-то…. Хучь бей, хучь режь, а слова-то совсем не ее. Не такая она девка…
Пхнул в рот травину, пожевал, задумался и улегся на спину. Шумской замолк, вроде как выдохнул.
– Андрюх, ты пузо давай береги. А остальное…порешаем, – спиной повернулся к Шумскому и улегся в телеге, начал думки двигать туда-сюда, измысливать.
С головным отрядом перехлестнулись уже на другой день. Шумской-то уж ходил, хоть и кривил морду свою бесноватую. Дёмка об Арине более не напоминал другу – к чему?
Пока грузились, пока посылали смену охранным, что остались стеречь ляшские ладьи, еще день миновал. А там уж и тронулись по домам. Мертвых везли, раненых. Обычнее дело опосля похода. Ну и золотца-рухляди взяли богато, а стало быть тоже надо везти с бережением.
Уж когда подъезжали к Берестово Дёмка высказал Андрею; тот уж и верхами шел, заживало на нем, как на псе: одно слово – Гарм:
– Братка, я к тебе наведаюсь другим днем-то. Бражку ставь.
Тот кивнул безучастно, стараясь не глядеть в сторону берестовской крепостицы. Выкриком заставил ратных своих поворачивать в Савиново и утёк первым.
Берестовские своих встречали по уряду; вдоль дороги стояли бабы, дети, старики и ждали. Демьян первой увидел мать, за ней Машка–сестрица топталась, улыбалась, глядя на живых отца и братцев. Усмотрел Наталку, ожил весь, но улыбку с лица стер. А потому уж и Аринку приметил: стояла позади всех, тоненькая, как тростинка. Эва как…Видать тоже не радовалась жить-то. Вон, глаза по плошке, лик бледный, даже коса блестит не так, как всегда.
Уж после бани пошли Дёмка с Фаддеем в бабьи хоромы. И не нечему тут дивиться; после похода воину надобно душой отмякнуть, понять, ради кого и чего он кровь-то ворогам пускал, души отнимал. А кто ж, кроме женщины может такое дать? Вот то-то же.
Мать, Маша… Кинулись, обняли, щебетали обо всем, кроме рати. Дом-то родной, люди близкие, да дорогие. Вот за что ратились-то!
Дёмка слушал мать, а сам думал о Шумском. Вот ему сейчас каково, а? Один там, в богатых хоромах, а слова теплого сказать некому. Думал, думал и придумал, чёрт чубатый!
Ввечеру надел рубаху чистую, накинул кафтан поверх плеч – тепло – и отправился к Аришке. Шел, травину жевал; шапка на макушку заломлена, чуб богатый торчит, а рожа постная.
От ворот узрел рыжую – сидела на скамье у хоромцев, близ нее вился подросший щеня, игрался с палкой какой-то. Ариша руки уронила на колени, будто застыла, заиндевела. А как Дёмку увидела, подскочила:
– Здрав будь, боярич! – кинулась встречать.
Дёмка ухмыльнулся, смекитил,что ждет вестей о Шумском, и тут же думка родилась!
– Аринка, как ты тут, рыжая?
– Все хорошо, Дёма. Своим порядком идет. Как ты-то? Не ранен?
Дёмка подошел к скамье, уселся, спиной привалился к стенке и морду такую скривил, будто тоска его взяла, аж не вздохнуть. Аринка присела рядышком и смотрит; а глаза-то огромные, печальные…
– Я-то хорошо, Ариш. Токмо вот Андрюха… – и глазами погрустнел, шельмец. – Ранило его, ох как. Вот не знаю, что там с ним. Может уже…
Договорить не успел и обомлел! Аринка белая сделалась, будто смерть, вскочила, заметалась и бросилась к воротам-то. Насилу поймал за подол и остановил:
– Ты куда, заполошная? Разум обронила?
– Дёмушка, миленький, пусти! – рвалась.
– Куды пусти-то? Чумная!
– Мне в Савиново надо… – заплакала так, что щеня ее пузатый заскулил. – Очень надо… Помрет ведь…
Слезы лила огромадные, будто вишни. Дёмка про себя посмеялся, но лицо сдержал, задумался, вроде как, а потом серьезно молвил:
– Вот что, Аринка, не знаю, что там у тебя, но к Андрею сам свезу. Давай-ка по темени собирайся. Я к тебе в окошко стукну. Жди.
– Дёма…как ждать? А если он…уже…
Пришлось дурёху обнять:
– Дурка. Что люди-то скажут? Тихо надоть. Сказал, отвезу. Жди.
Она не послушалась:
– Что скажут, то и скажут… Дёмушка…ведь не поспею.
– Сказал, жди! – голосом построжел.
Аринка упала на скамью, а Дёмка пошел к своему дому, велел каурого седлать, а сам забрался в холопскую, да и умыкнул одежку кое-какую.
По темени пробрался к Аринкиному окну. А она уж и ждала: лик бледный, глазищи красные. Убивалась, видать.
– На-ка, надень. Не девкой же тебя везть.
Она заторопилась, цапнула порты пареньковские, рубаху, косищу под шапку упрятала. Дёмка вытянул ее из окна невысокого и повел через двор:
– Я верхами, а ты под уздцы коня веди. Вроде как пьяный я, а ты меня везешь. Уяснила? – В ответ на его слова рыжая только кивнула.
Дёмка едва не смеялся, видя перед собой не Аришку, а малого, тонкого паренька: шапка низко, порты широченные. Ох, умора! Потом расселся в седле и песню затянул гнусаво. На воротах охранные признали боярича, да и выпустили, а уж на лесной дороге Дёмка втянул Арину позади себя на конь, и потрусили они резво к Шумскому.
На подворье Савиновском тихо. Дёмка скинул удила на руки холопу.
– Архипка, за мной иди, – это он Аришке.
Вошли в сени, а там и до ложницы добрались: холоп указал, где боярин ночует.
– Арина, сядь-ка на сундук. Проверю что там, как, – Демьян шептал, а Аришка рвалась к Андрею. – Тихо ты! А если не один он, а?
Насилу унял девку, усадил на сундук в сенях, ждать заставил. А сам толкнул дверь-то в ложницу и запричитал с порога:
– Друг ты мой. Как же ты?
В ложне едва светло: свечка на столе, окошко приоткрыто; Шумской песередь распоясанный в портах и рубахе. Увидел Дёмку и брови вознес! А плут чубатый знак сделал, мол, молчи и слушай. Ну, Андрей-то что…молчал, да слушал.
Дверь Дёмка прихлопнул и зашептал:
– Андрюха, быстро на лавку и лежи, словно мертвяк. Что бы не услышал, чего бы не увидал, лежи и молчи! Верь мне, друже! Сим днем все и поймешь, дурила, – и пинал Шумского ложиться.
– Дём, ты разумом поник? Ополоумел? – но на скамью улегся, шкуру на себя натянул.
– Глаза прикрой, харя! – Дёмка шкуру оправил, да еще и волосья на Шумском-то малёхо растрепал, будто в горячке парень. – Ты мне опосля бочонок пива поднесешь, а то и винца, – хохотнул тихонько и, открыв дверь, поманил Аринку. Она взметнулась с сундука, бросилась в ложницу, да и застыла на пороге…Андрея увидала.
– Я тут на сундуке прилягу в сенях. Шумни, ежели чего, – вышел, плут, и дверь за собой прикрыл.
__________________
Новик – молодой, неопытный воин.
Обозный старшина – воинские обозы водили умелые люди. Часто возили раненых, умели лечить простые раны. Знали толк в травах, примочках самых наипростейших.