Глава 12
Андрей лежал тихо, как и просил друг его полоумный, чуть погодя, разумел, что кто-то в ложницу вошел. Услыхал шаги, а потом плачь и голос, который давно уж во снах его терзал и донимал. Чудом не взвился с лежанки своей, кулаки сжал под жаркой шкурой.
– Андрей…Андрюша, любый…. Как же ты? – на грудь легла легкая, ласковая ладошка.
Любый? Кто? Шумской слегка ошалел, но понял – Дёмка не просто так велел лежать и слушать. Токмо как сердце грохотавшее унять, да не взглянуть на нее? Зубы сжал до скрежета: по телу огнем все лилось: «Любый».
– Ты только живой стань. Не умирай, хороший мой, – шептала рыжая. – Больно? Где у тебя болит? Очнись, Андрей.
Зарыдала почитай в голос, Шумской и не стерпел. Какие там циркусы, когда вон она, пташка его плачет-убивается.
Глаза открыл, и увидел Аришу; сидела на полу возле его лавки – шапка парнячья, рубашонка чудная – руками личико прикрыла и ревёт.
– Вот, значит, как? Любый? Надо было там у заборов сдохнуть, чтобы ты слово-то такое молвила? – не сдержал обиды, но рад был так, что хучь песни пой.
Аришка вздрогнула, руки от лица отвела и уставилась на Шумского:
– Андрей…это что же….как же… – ресницами захлопала, и снова в слезы. – Живой! Господи, спасибо!
Шумской подскочил на лавке, шкуру откинул, схватил Аришку, усадил на колени и прижал к себе крепко:
– Ариша, не плачь. Живой я, – шапку с нее стянул, закинул куда-то: косища рыжая золотом блеснула, упала на спину славнице. – Перестань, прошу, – а сам уж целует щеки мокрые и соленые, по волосам гладит; руки дрожат, голос срывается.
– Андрей, что ж ты… – Арина руками обвила его шею, к груди крепкой прижалась, таяла в его руках, как льдинка на солнышке.
– А ты… – И не поговорить толком: целовать-то уж очень сладко было.
– Андрюша…отпустил бы… – задыхалась, молила пустить, а сама обнимала горячо.
– Не проси даже, никуда не пущу. Ты сама молвила, что любый я. Вот терпи теперь, – опустил на лавку, накрыл собой, дернул ворот чужой рубахи и совсем пропал. А как инако? Вот же, горячее отзывчивое в его руках.
Аришка тихонько всхлипнула, а Шумской в глаза ей заглянул и очнулся: очи светлые, ясные. Смотрят с любовью и доверием; Андрей замер, так и смотрел бы.
– Любишь ты меня… – не вопрошала, будто мыслью утвердилась.
– Люблю, золотая…
Арина после слов его будто задумалась на миг, а уж потом в глазах ее мелькнула уверенность, словно поняла о себе важное:
– Боярин, с тобой останусь, если ты того хочешь. Буду рядом, пока не прогонишь… Не могу я без тебя, – ладошку положила ему на щеку. – Мне бы только дедуле сказать, что у тебя я теперь. И Грама взять…если позволишь.
С Шумского вмиг плотское слетело; уселся на лавке, Аринку потянул сесть, рубаху на ней запахнул от греха:
– Боярин? Миг назад Андреем был, – голосом-то посуровел. – Ты за кого держишь меня, Арина? Кем мнишь-то себя при мне? Полюбовницей нето?
Рыжая промолчала, токмо голову низко опустила, а Шумской ее за подбородок цапнул и на себя смотреть заставил:
– Отвечай. Молчать не смей.
На слова его она лишь вздохнула глубоко и ответила:
– Кем скажешь, тем и стану.
Шумского едва не трясло:
– Золотая, за какие такие грехи мне тебя бог послал, не знаю. Может меня проклял кто или сглаз какой страшный. Ты за что ж меня так? Неужто думаешь, что я с тобой токмо из-за лавки? Запомни и не спрашивай более – ты мне жена и другой рядом с собой я не мыслю. Услыхала?
Аринка только глянула на него решительно, как иной раз боярыня Ксения; с того взгляда Андрей и понял – не согласная.
– Замуж не пойду за тебя, Андрей. Я тебе не ровня. И никогда ею не стану. Камнем тяжким на шее твоей не повисну. Тебе уж боярышню сватали, и то правильно. Боярину – боярышню. А я…Я буду, кем захочешь. Только люби меня крепко, ладно? Сколь сил хватит, хоть малое время. А потом уж решишь, что со мной делать.
– Всё сказала или еще что есть? – Шумской озлился, но скорей на себя, чем на чудо вот это золотое. – Молчишь? Ну, так я тебе скажу. Люблю тебя крепко, но даже не в том суть, Арина. Ты больше…. Как объяснить-то тебе, чтобы разумела? Ты – душа моя. Не было тебя, и души у меня не было. Пропадешь, так я бездушный наново стану. А разве душу-то берут на время, на лавку? Или на другую меняют?
Аринка слушала не дыша, глядела на Андрея – глазами светила. Он с того взгляда вновь с разума соскочил, но себя сдержал.
А рыжая кинулась обнимать:
– Не говори ты так! Пойми и меня! Что я дать тебе могу? Безродная, бедная. Себя погубишь! Видела я, как оно бывает, – и опять в слезы.
– Что видела? Ариша, золотая, не плачь, мне слёзы твои хуже плётки. Пожалей. Кто себя погубит? Говори нето, молчалка, – Шумской пятерней в волосы ее теплые зарылся, поцеловал крепко.
Она и рассказала-поведала: и про Наталью, и про Павлинку – бледную тётку –, и про боярина Сормова. Шумской слушал молча, не перечил, не сбивал, а уж когда закончила говорить-всхлипывать, спросил:
– Так ты с того меня погнала?
– С того…. И сейчас откажу. Не буду женой твоей, Андрей.
– Ладно, как скажешь. Сама не пойдешь, так я увезу. Перед алтарем отнекиваться станешь – ссильничаю и будет у тебя дитя. Его обездолить желаешь? Чтоб рос ни тем, ни другим? – сказал-то горько.
– Андрюш…дитя-то… – Не зря Шумской ее душой назвал, вмиг поняла – о себе говорит! – Ты о себе?
Он ее голову в груди прижал и не ответил. А тут уж в дверь поскребся Дёмка и тихо так, ехидно голос подал:
– Светать скоро начнет. Я рыжую твою мальцом привел. По темноте не разглядели. Теперь должон с мальцом и вернуться. Инако придется мне на ней жениться. Оно надо тебе, сармат? – и смеется, оглоед!
Андрей Аринку-то прижал крепче – вот как отпустить, а? Она и сама прицепилась, аки клещ. Но правда была Дёмкина, а потому Шумской быстро зашептал:
– Завтра буду ждать тебя на реке, аккурат напротив Воловьей горки. Придешь, нето? Как свечереет.
Аринка быстро-быстро закивала:
– Только не знаю, когда смогу-то. Если не приду, так ты не жди напрасно, Андрюш.
– Буду ночь ждать, Арина. И поутру.
– Правда? – глазами сияет так, что слепит.
– Когда я тебе врал?
– Когда? Так вот нынче. Прикинулся мертвым!
Шумской аж брови вскинул:
– Я? Знать не знал, что этот полоумный тебя везет!
– Да ну! А кто тут смирно на лавке лежал, да секреты мои выведывал? Не ты? – и смеется.
Андрей тоже хохотнул, поцеловал крепко, сладко и со вздохом отпустил. Вышли в сени, а там Дёмка ехидный:стоит, лыбится и ус крутит:
– Неудобный у тебя сундук, друже, бока намял. Идем, нето.
– Я до Берестова довезу.
Дёмка кивнул, будто знал – так и скажет. Вышли на подворье, Шумской холопа кликнул, да велел Буяна вести, а сам все на Аришку глядел; она шапку-то напялила, косу спрятала, а глаза не смогла. Сияли они, сердце грели.
– Вот смотрю я на тебя, Гарм, и понимаю, что через девок одно умалишение. Чтоб так улыбаться-то, как ты, надо совсем дуроломом стать. Глянь-ка, с тебя токмо что мёд не течет, – глумился чубатый.
– Убью, – Шумской улыбаться-то не перестал, а Дёмка не прекратил издеваться.
Уж выехали из Савиново – Аришка на конь Шумского – а Дёмка все бубнил и смеялся. И по лесу топотали – веселился. А Андрею все мимо ушей. Да и кому бы не было? Ведь сидит вот рядом с ним счастье его упрямое, щекой грудь греет.
У ворот Берестовских Шумской поцеловал Аринку и отпустил. Та взяла под уздцы каурого и повела в ворота-то, а Демьян спящим прикинулся, мол, спьяну в седле задремал. Их и пропустили…
С влюбленных глаз и глумливых разве беду-то приметишь? Вот и Андрюха с Дёмкой не узрели. А беда-то рядом была, и не абы какая, а змеиная.
Фаддей на выселке был: к вдовице одной похаживал. Вот и пробирался перед рассветом в дом. Увидал странное! Дёмка о конь, за ним Шумской в одной рубахе, паренька везет на Буяне. Обомлел, когда узрел, что Андрей паренька-то целует…
А уж когда тот мальца с коня снял, понял – Арина. Токмо она из всех так голову несла, да спину прямила. Любовь, хоть и змеиная, глаз делает зорким, да приметливым.
Зашипел со злости, кинуло в ярость и обиду! Так не мог он Аринку-то забыть, хучь и старался.
– Ладноть…Помилуйтесь короткое время, не жадный я. Но не спущу! – молвил, отпустил злые слова в лес.
А Дёмка с Ариной урядно процокали по дороге, остановились у воротец деда Мишки. Боярич с коня сиганул и повел рыжую сторожко через двор; все удивлялся – ходи, кто хошь, выходи кому надо.
Уж под окошком Аринки подхватил девку-то и закинул в ложницу.
– Дёмушка, дай те Бог. – И как умудрилась поклониться из окна-то? – Об одном прошу, никогда более не говори мне неправды об Андрее. Не ври… Ведь думала о разном, чуть сама не умерла.
– Ладно уж. Не вякну. Иди нето, рассвет скоро.
– Все же шебутной ты, боярич. И как земля такого враля на себе носит?
– О, как. Вот и пойми тебя, рыжая! То Дёмушка, а то враль. Эй, куда ты?! Порты с рубахой верни! Мне еще обратно подкинуть надоть!
В ответ из окна ему прилетели одежки.
– Вот и делай опосля такого добро. Чужими портами, да по морде. Тьфу!