Глава 7

Первые три дня Расик был совершенно покорным. Он послушно ел куриный суп, кашу и картофельное пюре, пил чай с сушками и пряниками, спал по шестнадцать часов и просыпался только для того, чтобы сходить в туалет в банку — процедура каждый раз заставляла его краснеть до корней волос.

Я даже начала привыкать к его присутствию. Бабушкина дача перестала быть моим убежищем — она превратилась в игровую комнату. Я играла с Расиком, как кошка с мышкой. И мне это безумно нравилось.

На четвёртый день он впервые улыбнулся.

Я сидела на табуретке рядом с диваном и чистила картошку. Обычную картошку, для супа. Рас лежал, смотрел на мои руки и вдруг сказал:

— У тебя красивые пальцы.

— Чего?.. — я так обалдела, что чуть ножом не порезалась.

— Нет, серьёзно. Красивые. Только маникюра не хватает…

— Маникюра? Ты странный, Рас, — сказала я. — У тебя последствия сотрясения, наверное, до сих пор. Ты наоборот всегда говорил: Иришка, как хорошо, что ты не делаешь маникюр, как некоторые тупоголовые блонди!

— Может быть. — Он помолчал. — Ир?

— М-м?

— Спасибо, что ты здесь, рядом.

Нож замер в моей руке. Я смотрела на картофелину и не могла выдохнуть. В груди что-то кольнуло — не боль, нет. Что-то другое. Похожее на вину, однако с примесью ужаса. И ещё — тёплое, приятное, но и очень опасное.

— Да пожалуйста, Расик, — ответила я слишком бодро. — Кто ж тебя ещё, такого редиску, вытерпит.

Он улыбнулся. Та самая улыбка — не надменная кривая мажорская ухмылка, так мной ненавидимая, - а естественная, как у вполне нормального парня. И я вдруг подумала: «Ира, ты влипла. Ты влипла по самые уши, потому что этот козёл в своей амнезии вдруг оказался человеком».

К концу первой недели я поняла, что Рас в прошлом и Рас в настоящем— это два разных существа.

Первый — Тарас Белецкий, мажор с обложки, который смотрел на меня как на пустое место и кидал фразочки про слоних. Тот был отпетым мерзавцем, и его я ненавидела - искренне, глубоко, от всей души.

Второй — Расик, который лежал, весь перебинтованный, беспомощный и страдающий, на бабушкином диване. Он задавал глупые вопросы: «А почему ты смеёшься, когда чихаешь?», «А правда, что сейчас уже весна, а какой сейчас год?», « А почему тут нет телевизора?», «А ты боишься темноты?»

Я врала ему про наше прошлое, но он спрашивал про настоящее. И на эти вопросы приходилось отвечать честно.

— Боюсь, — сказала я однажды вечером. — Темноты. С детства. Бабушка говорила: «Ирка, в темноте живут только твои страхи, так что включи свет и покажи им кузькину мать». Я включала и старалась показать, хотя и не знала точно, кто такая кузькина мать.

Он засмеялся. Негромко, потому что ребра болели, но искренне.

— Твоя бабушка была мудрой.

— Была. — Я отвернулась к печке и подбросила туда пару дров.

Вот так и шло: дни тянулись, за окном то лил дождь, то светило солнце. Я топила печь, варила супы, меняла бинты, обтирала Белецкого салфетками, проверяла кожу — нет ли пролежней. Рас кряхтел. Я пресекала его попытки пошевелить ногой и рукой. Рано, говорила я. Нужно ждать.

— Ты меня за три месяца на ноги поставишь? — спросил он как-то с прорвавшимся отчаянием.

— Поставлю, — пообещала я. — Куда ты денешься.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Синие глаза его уже не были мутными — в них появилась ясность и какая-то новая, даже немного пугающая меня, теплота.

— А ты никуда не денешься? — тихо спросил он.

У меня сердце ухнуло вниз, как с горки.

— Это что за допрос? — усмехнулась я, но усмешка вышла, кажется, жалковатой. — Куда я денусь, Расик. Я твоя невеста — забыл?

— Да. Невеста. И ты… ты любишь меня?

- Да. Конечно.

Я встала, подкинула дров в печь и долго смотрела на пламя. Блин, блин, блин!! План мести не предусматривал, что этот мерзавец окажется таким милым, нежным и благодарным. И что он будет смотреть на меня этими своими синими глазищами.

И что мне будет страшно - и оттого, что он наверняка скоро вспомнит правду, и от того, что вдруг он её никогда не вспомнит — и я навсегда останусь для него «Иришкой, его невестой», а не собой настоящей.

Вскоре Расу стало лучше настолько, что он начал капризничать. Возможно, ему было скучно, хотя я развлекала его как могла. У бабушки лежали на этажерке старенькие карты и лото, а еще она любила разгадывать кроссворды, и целая куча журналов и газет нашлась в коробке под диваном.

— Я хочу мыться, — заявил Рас однажды утром. — От меня пахнет, как от бомжа, который три недели спал в помойке.

— От бомжа пахнет по-другому, — сказала я. — Я знаю. Нюхала.

— Ты нюхала бомжа? — он приподнял бровь.

— Дурачок! Это было в метро, - засмеялась я. - Неважно. Мыться ты не можешь, у тебя нога в лубке. И рука. И вообще, я тебя и так обтираю влажными полотенцами.

— Это не считается! — возмутился он. — Ты трёшь меня, как... как...

— Как лошадь? — подсказала я. — Или как слона?

Он нахмурился, но не на ту фразу, которую я ожидала.

— Почему ты всё время про слонов? — спросил он. — У тебя пунктик?

— Проехали, — буркнула я.

Он не успокоился. Посмотрел на меня внимательно, потом сказал:

— Ириш, а где мы познакомились?

Я замерла. Вопрос повис в воздухе, как топор над головой.

— В университете, — ответила я осторожно.

— А какая специальность?

— Филология.

— М-м… Я любил учиться? Друзья у меня есть?

«Ты любил не учиться, а унижать меня между парами», — подумала я. Вслух сказала:

— Ты был... довольно популярным. Друзья у тебя есть. И Софочка... — Я осеклась, но было поздно.

— Софочка? — оживился он, глаза прям загорелись. — Кто это? Подруга? Сестра?

— Никто, — быстро ответила я. — Так, одна неприятная девица с нашего курса.

Он кивнул, но в глазах застыло сомнение. Первое сомнение. Я почувствовала, как пол под ногами начинает вибрировать.

Ночью он закричал во сне.

Я вскочила с раскладушки (спала на полу, рядом с ним) и подбежала. Он метался, лоб в поту, бинты сбились.

— Рас! — Я взяла его за незабинтованную руку. — Рас, проснись!

Он открыл глаза — дикие, непонимающие. Схватил меня за запястье с такой силой, что я вскрикнула.

— Ты, — выдохнул он. — Это ты!..

— Я, я. Кошмар приснился?

Он долго смотрел на меня. Потом отпустил руку и закрыл глаза.

— Ага. Я стоял около здания — высокого, серого такого, — сказал он тихо. — Вокруг были люди… молодые. Студенты, наверное. И девушка. Светленькая, симпатичная. Она смеялась, и я ее обнимал. И ты... ты стояла в стороне и смотрела на меня. С таким лицом... будто я тебя ударил.

Я села на край дивана. Сердце колотилось.

— Тебе приснился университет, — сказала я нейтрально. — Это просто сон, Рас. У тебя травма головы, мозг перемешивает картинки.

— Может быть. — Он помолчал. — Ириш… скажи честно. Мы правда любим друг друга?

Вопрос был как удар под дых. Я смотрела на его профиль в полутьме — заострившийся нос, густые черные ресницы, губы, которые больше не кривились в презрительной усмешке. И поняла, что уже не могу ответить «да» с той лёгкой ложью, как раньше.

— Я о тебе забочусь, — сказала я наконец. — Разве этого мало?

Он повернул голову. В темноте его глаза блестели — то ли от бликов огня из печки, то ли от влаги.

— Мало, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Со мной.

Я не выдержала. Наклонилась и поцеловала его в колючую щёку — там, где не было синяка. Он пах йодом и потом.

— Спи, Расик, — прошептала я.

Он кивнул и закрыл глаза. А я сидела рядом до самого утра, смотрела на огонь в печи и думала об одном: какая же я дура. Потому что я начала втрескиваться в Белецкого. В этого наглого красивого мерзавца, которого я похитила и держу тут, пользуясь его беспамятством и слабостью.

Киднэппинг… вернее, блин, мажорнэппинг. Вот что такое я совершила. И расплата за это преступление, наверное, ждет меня.

И еще — самое ужасное: если правда когда-нибудь вылезет наружу — а я понимала, не совсем дура, что это случится раньше или позже, - Тарас Белецкий меня возненавидит.

На следующий день Рас сказал:

— Иришка, знаешь что… А поцелуй меня по-настоящему.

Я мыла посуду под старым синим рукомойником. Услышала — и руки задрожали, и я уронила на пол кружку. Кружка, к счастью, была алюминиевая, не разбилась.

— Что? — переспросила, поднимая ее.

— Ты слышала. — Он сидел на диване, опершись спиной о подушки. Без рубашки (я сама её сняла, потому что мыться всё-таки пришлось кое-как, с помощью тазика и ковшика). На его накачанном похудевшем торсе рельефно проступали мышцы и кубики пресса. — Мы с тобой жених и невеста. А ты меня ещё ни разу не поцеловала в губы.

— У тебя же всё лицо разбито было, — нашла я отговорку. — И вообще, не до романтики, когда человека с того света вытаскиваешь.

— Я почти здоров. — Он посмотрел на меня в упор. — Ну Ириш... Я же не кусаюсь. И ты сама сказала: у нас всё было. Так чего ты боишься? Или дело в чем-то другом?

Я стояла у рукомойника, вытирая руки о полотенце, и чувствовала, как горят щёки. Мне двадцать один год, я вешу сто восемь килограммов — ну, может, уже меньше, потому что тут, в деревне, на кашах и супах, без сладких перекусов булочками, я вроде начала худеть, чувствовала это по своим штанам и юбке), и я никогда не целовалась с мужчиной.

— Ну ладно, — сказала я охрипшим голосом. — Целоваться так целоваться. Только учти: я буду очень осторожно.

Он усмехнулся. Синие глаза засверкали.

Я села на диван рядом, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Тихонечко. В губы.

Он ответил. Неожиданно нежно и легко. Но потом привлек меня здоровой рукой, и поцелуй стал глубже, увереннее, стал более жадным… И у меня голова вдруг закружилась, а в животе — ну, правду говорят! - целый рой бабочек вспорхнул, и затрепетали крылышки...

Когда Рас наконец меня отпустил, тяжело дыша, и я смогла отстраниться, я услышала...

— Я люблю тебя, — тихо сказал он.

И тут я поняла, что пропала окончательно. Потому что в ответ — не вслух, а про себя — я сказала то же самое.

А потом пошла на кухню и заплакала в полотенце, чтобы он не слышал. Потому что влюбиться в человека, которого ты обманываешь, — это самое глупое, что можно сделать. А я, как всегда, выбрала самый дурацкий путь.

Той же ночью мне приснилась Софочка. Она стояла у разбитого джипа Раса, улыбалась и говорила своим сладким голосочком:

— Софочка всё знает, Седых! Софочка тебя предупреждала. Тебе не поздоровится, так и знай!

Я проснулась в холодном поту. Рас спал рядом (я перебралась на диван, потому что на полу болела спина), его левая не перебинтованная рука лежала на моём плече. В печке догорали дрова.

Я смотрела в бревенчатый потолок и думала: память вернётся к Расу. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. И тогда он вспомнит, кто я на самом деле. Не невеста. Не «Иришка с красивыми пальцами». А та самая слониха Седых, над которой он смеялся вместе со своей дурочкой Софочкой.

Но сейчас — сейчас он мой.

Я повернулась и поцеловала его в щеку. Он улыбнулся во сне и притянул меня ближе.

— Слоник ты мой, — прошептала я. — Спи. Завтра будет новый день. А там — будь что будет.

Но сердце сжалось тревогой и дурным предчувствием.