Глава 6

На следующее утро я проснулась от тихого стона. Рас ворочался на диване, морщась во сне. Печка давно прогорела, в доме было прохладно, поэтому я накрыла моего незваного гостя (вернее даже — похищенного мною мажора) своим пуховиком поверх одеяла. Выглядел он жалко: бинты на голове, рука на перевязи, нога в самодельной, не слишком ловко сооруженной моими непривычными к такому делу руками, шине из двух дощечек и бинтов.

— Доброе утро, Расик, — сказала я бодро и изобразила лучезарную улыбку. — Как ты, дорогой? Как спалось?

Он открыл глаза. Посмотрел на меня, потом на потолок, потом снова на меня.

— Ира? — голос хриплый, как у жабы, которая решила спеть романс.

— Я, я. - Поправила съехавшее на сторону одеяло. - Иришка, твоя любимая невеста.

Он помолчал, похоже, вновь переваривая вчерашнюю информацию. Потом просипел:

— Голова... болит так, будто там внутри гномы отбойными молотками работают.

— Это последствия аварии. Ты головой хорошо так приложился.

Он осторожно поднял левую руку и потрогал забинтованную голову.

— А зеркало у тебя есть? — спросил с внезапной тревогой. — Я хочу посмотреть, как я выгляжу. - Сглотнул. - Может, вспомню тогда… хоть что-то.

— Есть, конечно, — я достала из шкафа бабушкино зеркало в тяжелой деревянной раме. — Держи.

Рас взял зеркало здоровой рукой, поднес к лицу... и замер. Я видела, как по его физиономии пробежала тень ужаса.

Мда, зрелище было не для слабонервных. На него смотрел бледный, со ссадинами на лице, осунувшийся, с уже начавшим зарастать подбородком, парень. С огромным синяком под глазом (цвета спелого баклажана), разбитой губой и марлевой повязкой вокруг лба, из-под которой торчали слипшиеся волосы.

— Боже, — прошептал он. — Я похож... на зомби, которого переехал каток...

— Ничего, Расик, — жизнерадостно сказала я. — Заживет. Синяк скоро станет желто-зеленым, это очень красиво. А потом вообще пройдет.

— Желто-зеленым? — он посмотрел на меня со страхом. — Ты издеваешься?

— Ни капельки. Это нормальный процесс рассасывания гематомы. Я в медицине кумекаю, не переживай.

Он вздохнул и отложил зеркало с таким видом, как будто оно было радиоактивным. Помолчал. Я поняла по его вдруг покрасневшему лицу, чего он хочет, и вытащила из-под стула заранее приготовленную банку.

- Пописай, Рас. Не стесняйся меня. Ведь у нас с тобой уже все было, - (хихикнула про себя) и добавила небрежно: - чего я там у тебя не видела!

Он замялся. Похоже, даже сотрясение мозга не убило в нём чувство собственного достоинства. Но деваться было некуда. Кряхтя и краснея до корней волос, он кое-как справился с боксерами дрожащей левой рукой (правую я ему, напомню, заботливо зафиксировала).

Честное слово, я хотела отвернуться. Понимая, что это верх унижения (особенно когда Белецкий всё вспомнит). Но мой взгляд, как зачарованный, скользнул туда, куда не следовало. Чистое любопытство. Я же никогда не видела настоящий мужской… ну, этот самый. Только в интернете, и то мельком, и в паре-тройке дурацких порнофильмов, которые мы с Ленкой смотрели, помню, со смехом, запивая вином.

И тут я обомлела.

Господи! Вот это да!

То, что я увидела, не лезло ни в какие ворота. Я, конечно, наслышана была, что у высоких парней и хозяйство соответствующее, но чтобы настолько!.. Речь не о длине даже (хотя и она была впечатляющей, да), а об обхвате. В обхвате, мамочка моя, онмог, кажется, поспорить с моим запястьем — и это в состоянии, скажем так, полного покоя!

Кровь прилила к моим щекам с такой скоростью, что, наверное, стало слышно, как она шипит в сосудах. Я ожидала чего-то среднестатистического… ну, гм, нормального мужского размера. А тут — музейный экспонат. Гордость племени. И орудие массового поражения.

Я закусила губу изнутри, чтобы не выдать себя. Сделала лицо кирпичом. Вернее, попыталась. Потому что, кажется, мои щёки сейчас могли бы конкурировать по яркости с закатом на Марсе.

— Ну что ты там возишься? — спросила я максимально равнодушным тоном, хотя голос сел. — Не стесняйся, Расик. Я же твоя невеста, забыл?

— Легко тебе говорить, — пробурчал он, и струя наконец-то ударила в стеклянную стенку. Звук в тишине избы прозвучал неожиданно громко и... интимно.

Я постаралась думать о чём-то другом. О маме. Об универе и Ленке. О пирожках с капустой, в конце концов. Но перед глазами всё равно стояла эта картинка. И сравнение с теми членами, что я видела раньше, было, мягко говоря, не в пользу последних.

«Ира, возьми себя в руки, — мысленно приказала я. — Ты — сильная и независимая. Ты же держала в руках штангу, черт побери! Ты можешь смотреть на мужское достоинство без дрожи в коленках. Тем более - на Белецкого, на этого сраного придурка, который тебя слонихой обзывал!».

Но коленки дрожали. И ладони внезапно вспотели.

Когда он закончил и неловко, одной рукой, попытался привести себя в порядок, я заметила, что его лицо приобрело цвет переспелой свеклы. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах — бездна унижения. В моих — как я очень наделась — полная невозмутимость.

Но внутри бушевал ураган.

— Молодец, — похвалила я, откашливаясь и забирая банку. — Освободил резервуар. Полегчало?

— Угу, — выдавил он и отвернулся к стенке, демонстрируя мне затылок с торчащими из-под бинтов слипшимися патлами.

Но до чего же смешная у него была физиономия, пока он мочился! Жаль, я не могла его снять во время процесса — и послать эту фотку Софочке Ясинской! Представляю ее рожу, увидь она своего Расика в эдаком виде!

Потом, немного позже, он снов повернулся ко мне и спросил:

— А где мои родители? Они знают, что я… что мы здесь?

Я приготовилась. Этот момент должен был стать проверкой моих актерских способностей.

— Расик... — я опустила глаза и печально покачала головой. — Ты и этого не помнишь, да? Совсем?

— Что? — в его глазах появилась тревога.

— У тебя нет родителей. Совсем.

Он моргнул. Несколько раз.

— Как это — нет?

— А вот так. Твои родители погибли в автокатастрофе, когда тебе было десять. Мне очень жаль. — Я промокнула несуществующую слезу уголком фартука.

Рас выглядел ошеломленным. Его лицо вытянулось, и он какое-то время просто молчал, переваривая эту информацию.

— Ничего себе, — наконец выдавил он. — А я думал, у меня есть семья... Во сне там кто-то был... сон… такой хороший... — он замолчал, пытаясь, видимо, вспомнить; потом спросил: — А ты не врешь?

— Расик! — я наклонилась над ним и положила руку ему на здоровое плечо. — Как ты мог такое подумать? Я — твоя невеста. Ты всегда говорил: «Иришка, ты единственный человек на свете, которому я верю». — Тут я позволила себе маленькую слезу — выдавила-таки. — И теперь, когда ты потерял память,… - всхлипнула, - ты сомневаешься во мне?

Он тотчас виновато отвел взгляд.

— Прости. Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Просто... как-то странно всё это.

— Всё нормально, — я погладила его по здоровой щеке. — Ты скоро сам всё вспомнишь. А теперь давай завтракать.

Я ушла на кухню, где на плите уже томилась гречневая каша. Гречку я ненавидела с детства. Но для моего женишка Расика — только лучшее.

Вернулась с миской и ложкой. Села рядом с ним на табуретку. Поправила под ним подушку, помогла полусесть.

— Открывай рот, — скомандовала я.

Он посмотрел на ложку, потом на меня.

— Я сам могу, Ир.

— Не можешь. У тебя правая рука сломана, левая тоже, наверное, болит. Голова кружится. Давай-давай, не капризничай. Я же тебя кормила и до аварии, не помнишь? Когда ты однажды заболел ангиной.

Он с сомнением открыл рот. Я засунула туда ложку каши. Он прожевал, сглотнул и сделал такое лицо, будто я его накормила древесными стружками из-под рубанка.

— Что это? — спросил он с подозрением.

— Гречневая каша. Очень полезная.

— Она... комковатая.

— Это не комки, это особенность приготовления. Бабушкин рецепт.

— Она несоленая.

— Мало соли — здоровые почки. Ешь, Расик, ешь. Ты же знаешь: медики считают, что соль — это белая смерть.

Он вздохнул и покорно открыл рот снова. Я кормила его, испытывая невероятное, почти материнское удовлетворение. Вот он, знаменитый университетский мажор Тарас Белецкий, который называл меня, Иру Седых, «слонихой», лежит передо мной с перевязанной башкой и ест комковатую несоленую кашку у меня из рук, с ложечки, как беспомощный младенец. Справедливость наконец восторжествовала!

Когда каша кончилась, он вытер губы здоровой рукой и спросил:

— А где мой телефон? Я хочу позвонить... ну, не знаю. В полицию, что ли? Или скорую вызвать...

Я вздохнула с хорошо разыгранной грустью.

— Полиция тут уже была. Прошлой ночью, пока ты без сознания был. Они забрали твою разбитую машину. И документы пока тоже.

Снова он морщил лоб, пытаясь вспомнить. «Ага, уж этого ты не вспомнишь, и не пытайся!»

Знал бы он, где его навороченный джип! Представляю его реакцию!

Я столкнула разбившийся автомобиль с обрыва в реку. Приложила все силы — и у меня получилось. Здорово так причем — река там глубокая, машина ушла под воду, и я надеялась, что ее не скоро обнаружат. Ну, а следы аварии, оставшиеся на дороге, я, как умела, ликвидировала.

- А твой телефон разбился, Расик., - грустно продолжала я свой рассказ. Тут я не врала. К сожалению, телефон Белецкого пришлось — я же знаю, как в детективных сериалах находят исчезнувших людей! - разбить. Но перед этим я просмотрела смс-ки. В последней Рас сообщал Софочке, что едет за город за подарком, «который тебе очень понравится, дорогая». И я догадывалась, что этот подарок и был тем самым кольцом, которое я обнаружила у него в кармане куртки, в маленькой бархатной коробочке, и так удачно присвоила.

- В аварии разбился... От него только осколки остались. И, знаешь... — я понизила голос, — здесь нет связи. Вообще. Деревня глухая, вышка сломалась еще прошлым летом. Говорят, чинить никто не собирается. Так что вызвать никого не получится.

Он растерянно заморгал.

— То есть, это что, Ир... Мы здесь... отрезаны от мира?

— Ну да. Но ты не переживай! Это ненадолго, пока твои кости не срастутся. И я же рядом. Я в медицине разбираюсь. Мой дед был фельдшером в тайге. Там он и зубы рвал, и аппендицит вырезал, и роды принимал. Я от него многому научилась. - Я врала вдохновенно и, кажется, Белецкий мне верил. - Так что я тебя вылечу. Кости срастутся, голова пройдет, а шрамы, как известно, только украшают мужчину.

Рас посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему ампутировать ногу кухонным ножом.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. — Я улыбнулась самой солнечной своей улыбкой. — Расслабься, Расик. Ты в надежных руках. Твоя любимая слониха о тебе позаботится.

Он нахмурился, услышав последнее слово.

— Слониха? Какая еще слониха? Почему ты себя так называешь? - Наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Пробормотал: - Странно...

Я поняла, что чуть не спалилась. Пришлось срочно выкручиваться.

— Это прозвище, — затараторила я. — Ты меня так ласково называешь. Потому что я сильная, добрая и толстокожая — в смысле, выносливая. А я тебя называю — Слоник. Мой милый Слоник.

— Слоник? — он выглядел не очень убежденным.

— Ну да. Потому что ты тоже очень сильный, очень добрый и... у тебя отличная память. Слоны же ничего не забывают. Ну, до аварии по крайней мере. — Я наклонилась и поцеловала его в лоб. — Отдыхай, мой Слоник. Я пойду дрова колоть.

— Ты - колоть дрова? — вновь удивился он. — Ты же девушка!

— Я сильная, - бодро произнесла я. - Я же твоя слониха. И вообще, в наших отношениях дрова колю я, а ты цветы даришь. Такая у нас экзотическая любовь.

Я вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь и прислонилась к косяку. Сердце стучало как сумасшедшее. Я врала Тарасу Белецкому в глаза, и он верил! Верил каждому моему слову. Вот ведь дуралей беспамятный!

— Что ж, Расик, — прошептала, глядя на серое небо. — Игра началась. Посмотрим, кому будет смешнее в конце.

Взяв колун, я с наслаждением вонзила его в чурбак. Чурбак разлетелся на две половинки с таким звуком, будто хрустнула челюсть Белецкого после очередной моей над ним шутки.

Это было приятно. Ну очень приятно, ей-Богу!