Глава 9

— Не могу больше лежать, — заявил Рас как-то с утра. — Я превращаюсь в овощ. Нога почти не болит, рука тоже. Ты меня выходила, Иришка, спасибо! - Он улыбнулся с такой неподдельной, искренней благодарностью, что я вся вспыхнула. - Но давай уже проверять, насколько я годен к передвижению.

Я запаниковала. Не потому, что боялась за его здоровье — нет. Я боялась совсем другого...

— Рано, — произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кости ещё не срослись. Я же проверяю, когда перебинтовываю. Недельку подожди.

— Ир, — он посмотрел на меня с недоумением. — Я чувствую себя нормально. Ноги-руки не болят. Голова не кружится. Дай мне попробовать.

— Нет!

Мой голос прозвучал слишком резко. Рас удивлённо приподнял бровь.

— Ты чего? Я же не на крышу прыгать собираюсь. Просто хочу встать и дойти до двери. Ну, пожалуйста. Ну, милая...

Я не знала, как отказать, не вызвав подозрений. Поэтому сдалась.

— Ладно. Но осторожно. Если будет больно — сразу говори.

Он кивнул. Я помогла ему сесть, спустить ноги с дивана. Он глубоко вздохнул, опёрся на моё плечо и... встал. Я прикусила губу, стараясь совладать с собой и понимая, что будет дальше.

— Слушай, Ириш, — сказал он радостно-удивлённо. — А знаешь - почти не больно! Вернее - совсем не больно, если честно...

Я, наверное, побледнела. Ощутила, как кровь отливает от щек.

— Так бывает, — выдавила. — Переломы закрытые, без смещения... Они не сильно болят, когда срастаются. А еще, может, - добавила второпях, - у тебя этот… как его… высокий болевой порог.

— Правда? — он сделал, прихрамывая, шаг. Второй. Дошёл до крыльца, опираясь на меня. Открыл дверь, вдохнул свежий воздух и улыбнулся. Чмокнул меня в висок, прижал к себе:— Иришка, это же круто! Блин! Я почти здоров! Ещё пара дней — и я буду бегать!

Я улыбнулась в ответ. Улыбка вышла кривой, как у человека, который смотрит, как его собственная ложь выходит из-под контроля.

Вот-вот - и Рас поймёт простую и ужасную вещь. Что никаких переломов у него и в помине не было… причем с самого начала.

Да, я солгала ему про сломанные ногу и руку. Когда я вытащила его из машины, у него были только сильные ушибы и сотрясение. Кости были целы. Но я была так зла на него, так хотела сделать его беспомощным, зависимым, несчастным, что наложила шины из дощечек и сказала про переломы. А потом, когда он мне поверил, я не смогла признаться ему в моей лжи.

И с каждым часом здесь, с каждым днем я все больше влюблялась в Тараса Белецкого, и признание в гнусном жестоком обмане становилось всё более невозможным...

На следующий день он уже ходил по дому, еще прихрамывая, но уже без моей помощи. Затем вышел на крыльцо один и простоял там полчаса, глядя на зазеленевшие поля и луга, на крутой холм, за которым скрывалась деревня.

— Красиво здесь, — произнес он, когда я вышла его позвать обедать. — Тихо. Спокойно. Я понимаю, почему ты решила сюда уехать.

— Да, — ответила я.

Он повернулся ко мне. Синие глаза его блестели на солнце как драгоценные сапфиры.

— Ириш... — он взял меня за руку. — Я тут подумал. Когда я поправлюсь окончательно, мы вернёмся в город. И я тебя официально попрошу выйти за меня замуж. Всё будет как положено. Кольцо, цветы, шикарный ресторан, музыка...

У меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— У меня же уже есть кольцо, — сказала глухо, показав перстень, все еще сверкавший на пальце. — Ты мне его подарил. И... никаких ресторанов шикарных мне не надо, Рас.

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу сделать всё правильно. Чтобы ты знала, как я тебя люблю.

Он привлек меня к себе и поцеловал. Крепко, глубоко. И я снова растаяла в кольце его рук. И подумала, что не хочу, чтобы это кончалось. Мне не нужно ни города, ни универа, никого. Только Раса - вот этого, который принадлежит лишь мне, с этой его амнезией…

Чтобы он — Господи прости! - никогда ничего не вспомнил. И чтобы всегда был рядом и любил меня.

...А поздно вечером он поцеловал меня снова. Страстно, как никогда до этого. Потом взял моё лицо в ладони, нежно привлек к себе и взглянул на меня так, что я утонула в его синих глазах и забыла как дышать.

— Ириш, — голос его стал непередаваемо низким, хриплым, полным чувства. — Я хочу тебя. Здесь и сейчас.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то про его переломы, про то, что нельзя, рано, опасно... Но он улыбнулся — и прижал палец к моим губам.

— Не надо. Я же вижу: ты хочешь что-то придумать, чтобы избежать близости со мной. Почему, Иришка? Может, я очень сильно обидел тебя? Прости. Я пока не вспомнил. Но ты прости меня за всё, пожалуйста. - Улыбнулся непривычно робко и прошептал: - Я обещаю, что больше не буду.

Я помотала головой:

- Дело не в этом, Расик. Просто ты еще не...

- Я здоров! - воскликнул жарко он. И добавил твердо: - И я до ужаса, до мурашек хочу тебя, Иришка. А ты? Ты меня хочешь?

Я смотрела в его глаза. И врать больше не могла. Не про это.

— Да, — прошептала я. — Хочу, Рас.

В ту ночь я впервые была с мужчиной. С Тарасом Белецким. Тем самым, который называл меня слонихой. И это было странно, неловко, немного больно, но ещё — невероятно, сказочно прекрасно - так, как я и представить не могла.

Всё началось с поцелуя. Обычного, казалось бы, но в нём вдруг проступило что-то новое — нетерпение, жадность. Рас целовал меня так, будто я была не просто Ирой Седых, а чем-то очень, очень дорогим и желанным. Его левая рука гладила мою спину, зарывалась в волосы, а я сидела рядом с ним — толстая, нелепая девчонка - и чувствовала себя... красивой. Впервые в жизни по-настоящему красивой.

Но я боялась. Боялась первого раза. Ведь я врала ему, что мы уже стали близки. Что он был у меня первым. Что всё это уже случалось между нами. И я догадывалась — он поймёт. Поймёт, что я не просто толстая, но ещё и неопытная, и неуклюжая, и понятия не имею, что делать с мужчиной в постели.

Но отступать было поздно. Да я и не хотела отступать.

— Ириш, — сказал он тихо. — Ты дрожишь.

— Холодно, — соврала я.

Он улыбнулся и потянулся к пуговицам на моей рубашке. Я перехватила его руку.

— Я... я сама.

Он кивнул. И смотрел. Просто смотрел, как я дрожащими пальцами расстегиваю пуговицы одну за другой. Рубашка упала на пол. Потом футболка. Я стояла перед ним в одном лифчике и домашних штанах, под которыми угадывался мой совершенно не идеальный жирный живот.

— Не смотри, — попросила я. — Я... я не такая, как...

— Какая? — спросил он. — Красивая? Желанная? Моя? Да. Это всё ты. И не спорь. Иного ответа я не потерплю.

Он сел, притянул меня к себе, поцеловал в этот самый жирный живот. Потом поднял глаза.

— Можно? — спросил тихо, касаясь пальцами застёжки лифчика.

Я кивнула. И закрыла глаза.

Когда Рас снял его, я инстинктивно обхватила себя руками. Спряталась. Потому что моя грудь — она не была упругой и маленькой, как у Софочки и девушек с обложек модных журналов. Она была большой, тяжёлой. Даже соски, по-моему, весили каждый по полкило.

— Не прячься, — прошептал он. — Пожалуйста, Ириш. Зачем ты закрываешься, глупенькая, если мы с тобой уже были вместе?

Он убрал мои руки. И поцеловал меня. Сначала в плечо. Потом — в грудь. Прямо в ареолу. Вобрал ртом сосок, и я изогнулась, ахнув. Между ног стало влажно. И я поняла, что не хочу больше прятаться.

Я помогла ему снять мои штаны. Потом — трусы. И вот - встала перед ним, дрожа, полностью обнажённая, со всеми моими жуткими сто восемью килограммами.

— Боже, — выдохнул он.

— Что? — испугалась я. — Я ужасно выгляжу? Да?

— Нет, — он покачал голосом, в котором я услышала благоговение. — Ты прекрасна. Ты как... как девушка с картины Рубенса.

Я не знала, что ответить. Никто никогда не сравнивал меня с Рубенсом. Обычно сравнивали со слонихой или бегемотихой. А тут — Рубенс. Это было необыкновенно. И приятно.

— Спасибо, Рас, — пробормотала я.

Он стянул с себя футболку. Я видела его торс — накачанный, рельефный, но уже без той лощёной красоты, что была раньше. Две недели лежания на диване сделали своё дело, но он всё равно был красивым. Очень красивым.

— Твоя очередь смотреть, — сказал он.

И я смотрела. Не отрываясь. На его широкие плечи, на тёмную дорожку волос, уходящую ниже пояса, на узкие бёдра. А потом он снял штаны. И я снова увидела его член. Только теперь — этот агрегат был уже готов к работе, и стал длиннее и толще. И я подумала, как он в меня влезет, но страшно не было, скорее любопытно. Потому что я понимала — больно он мне не сделает. Постарается, во всяком случае.

Рас уложил меня на диван. Свет от печи падал на нас тёплыми, живыми бликами. Он целовал меня везде — плечи, шею, живот, внутреннюю сторону бедер. И там, где проходили его губы, кожа становилась горячей, будто по ней проводили огнём.

— Рас, — прошептала я, закрывая глаза и сладко вздрагивая. — Я... я не знаю, что делать.

— Я понял, — ответил он, и в хрипловатом голосе его мне почудилась улыбка. — Расслабься. Доверься мне. Я буду очень осторожен. Обещаю.

Я зажмурилась крепче. И почувствовала его руки везде — нежные, но уверенные. Он гладил меня так, будто изучал карту незнакомой страны. Каждый изгиб, каждую складочку. И не было в его прикосновениях к моему толстому некрасивому телу ни брезгливости, ни насмешки. Только тепло. Только желание.

— Ириш, — спросил он, когда его пальцы скользнули между моих бёдер, — давай скажи мне правду. У тебя это первый раз, да?

Я замерла, распахнув глаза.

— Как ты... — начала наконец слабым голосом.

— Потому что ты трясешься, как осиновый лист, — он поцеловал меня в уголок губ, потом в нос. — И потому что я чувствую. Не ври мне. Пожалуйста. Не сейчас.

Я молчала несколько долгих секунд. Потом выдохнула:

— Да. Первый.

Он не рассмеялся. Не спросил «а как же то, что ты рассказывала?». Не обвинил во лжи. Он просто поцеловал меня — долго, глубоким властным поцелуем, так, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — прошептал мне на ухо. — Спасибо, что сказала правду. Моя глупышка...

И он сдержал слово. Когда он вошёл в меня — медленно, почти мучительно осторожно, — я вцепилась в его плечи, зажмурилась и подумала: «Боже, нет, у нас ничего не получится, он слишком большой!!» Он растягивал меня внутри. Было больно. Терпимо, но больно. Я закусила губу, чтобы не застонать.

— Потерпи, — прошептал он. — Сейчас пройдёт. Дыши со мной. Глубоко. Вдох... Выдох… вот так… Чувствуешь, как становится легче?

Я дышала. Открыла глаза. Глядя в его — синие, как море, полные боли за меня. И вдруг боль ушла. Осталось что-то другое — странное, тягучее. Я пошевелила бёдрами, привыкая к тому, что член Раса уже полностью во мне.

— Можно мне продолжать? — спросил он. Голос сдавленный; ему очень нелегко, я поняла, себя вот так долго сдерживать.

— Да, — прошептала я.

Он двигался во мне медленно, ритмично, как прилив и отлив. Я обхватила его ногами — своими толстыми ногами, которые так ненавидела, — и притянула ближе. И вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы это кончалось. Никогда.

— Ириш, — выдохнул он. — Ты такая... боже… ты самая лучшая!

Он уткнулся лицом в мою шею, и я почувствовала, как его дыхание сбивается. Моё — тоже. Я не знала, что нужно делать. Как двигаться. Как дышать. Но тело знало само. Оно изгибалось, прижималось, ловило каждое его движение.

— Рас, — прошептала я. — Мне... мне хорошо.

Он поднял голову. Посмотрел на меня — и улыбнулся. Светло, счастливо, как ребёнок.

— Мне тоже, — сказал он. — Иришка, ты самое прекрасное, что со мной случилось за всю мою жизнь!

Я рассмеялась. И заплакала. Одновременно.

А потом он перевернул меня на бок и вошёл снова — глубже, теснее, так, что я вскрикнула и прикусила подушку. И мир вокруг исчез. Остались только мы. Его руки. Его губы. Его шёпот: «Ириш... Ириш... люблю тебя...»

Потом — короткая передышка. Я лежала в его объятиях, чувствуя его глубоко в себе.

— Не больно? — спросил он.

— Уже нет, — ответила я. — А тебе? Как твоя рука? Нога?

— Ира, — сказал он, — как мне может быть больно, если ты так прекрасна? Ты - моё лучшее лекарство от всех болей на свете.

Он поцеловал меня в лоб. В нос. В губы.

— Отдохнула? — спросил с хитринкой в глазах.

— Кажется, да, — ответила я.

И всё повторилось. Но уже без страха. Без неловкости. Были только «мы», и «сейчас», и это странное, ни на что не похожее чувство, что я наконец-то нашла себя. В его руках. В его теле. В его сердце.

А когда всё закончилось — в третий раз, уже под утро, — я лежала на его груди, слушала быстрый стук его сердца и думала: «Господи, я влипла. Влипла по самые уши! Потому что этот человек, который называл меня слонихой, только что подарил мне ночь, о которой я даже мечтать не смела!»

...Он заснул. А я лежала с открытыми глазами, гладила его волосы, удивляясь их шелковистости, и чувствовала, как глубоко внутри начинает расти что-то новое. Не только любовь. Ещё и надежда. Глупая, нелепая надежда, что, может быть, — может быть! — у нас с Расом всё получится.

Но утро всё расставит по местам. Оно всегда расставляет.

Я поцеловала его в макушку, прижалась покрепче и закрыла глаза. И впервые за долгое время мне не приснилось ничего плохого. Ни Софочки. Ни аварии. Ни страхов.

Только Рас. И его бездонные синие глаза. И шёпот: «Ты моя, Иришка!»

Настало утро. Я лежала, прижавшись к спящему Расу, смотрела в потолок и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Стыдно. Страшно. Сладко. Я стала женщиной с тем, кого еще недавно до колик, до зубовного скрежета, ненавидела.

Я отчетливо чувствовала, как рассыпается в прах всё, что я построила. Потому что полюбила Белецкого… А он вот-вот всё вспомнит - и не простит мне моего подлого обмана.

Который теперь, после всего, что случилось между нами, превратился в предательство. А что может быть страшнее для того, кто любит и верит?..