Глава 42

Надежду Андрееву еще никогда так не целовал мужчина. Он схватил ее грубо и сильно, преодолевая сопротивление, выпуская наружу джинна, который пытался вырваться, давно пытался. Человек боролся с джинном, терял терпение, временами ему казалось, что это не он и не его ощущения, словно нарушился внутренний порядок, монолит, с которым он жил.

Надя перестала сопротивляться и почти повисла на руках Фертовского. И только после этого почувствовала вкус его поцелуев. Губы были сухими и теплыми, она терпеть не могла влажный рот мужчины и, тем более, обилие слюны. Язык Фертовского раздвинул уста Нади и вошел в рот как победитель. Нет, он ворвался, скорее, как захватчик, который не знает преград, который уверен в себе и дерзок до умопомрачения. Поцелуи его казались опытными, но слишком агрессивными. Господи, по сравнению с Фертовским до него у Нади были всего мальчики, глупые, бестолковые, сами не знающие, чего хотят. Фертовский знал, чего хотел, без сомнений, без страха, без раздумий. Надя это ощутила всем телом, каждой клеткой. Внешняя сдержанность и холодность абсолютно не соответствовали его внутреннему темпераменту, который сейчас проявился и огорошил Андрееву так, что у нее даже не хватило времени испугаться.

Фертовский на секунду оторвался от Нади, посмотрел в ее глаза. На его щеках сквозь щетину пробивался румянец, Надя чувствовала запах хорошей парфюмированной воды, смешанный с запахом сигарет. Андреевой понравился этот запах, понравилось то, как целуется Фертовский, понравились его крепкие и по-настоящему мужские объятья. Но все это было на уровне физиологии, а как же душа? Как же сам человек, с которым у нее не было ничего общего? Его характер, отношение к людям, его чопорность и высокомерие, его сарказм и язвительность. Вадим совсем не такой, он добрый, ласковый, внимательный и очень заботливый, именно он пробудил в Наде желание нравиться, именно он заставил ее забыть о прошлых неудачах.

Фертовский опять приблизился к губам Нади.

— Не надо, — тихо сказала она, тихо, но твердо.

Он нахмурился, в ту же секунду отпустил ее. Надя поглубже запахнула халат, не знала, что говорить, что делать. Она обошла стол, наконец, села в самый дальний его угол.

— Кажется, настал момент объяснения, — с плохо скрываемым волнением произнес Фертовский. Он пятерней взъерошил волосы, глаза горели, темные, пронзительные своей глубиной, способные затянуть в омут наваждения и обманчивых иллюзий. Надя почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Поцелуи Фертовского были не просто порывом…

***

Он долго для себя решал: идти или нет, прекрасно понимал, что изменяет всем своим принципам, изменяет себе. Это беспокоило, злило, раздражало. Но чем сильнее он боролся, тем отчетливей понимал, что проигрывает. Такого с ним никогда не было: легкомысленные красотки, деловые, высокомерные дамы бомонда, вот весь набор, представительницы которого, так или иначе, пересекали его путь. Многие из них не прочь были составить ему партию, лишь Маргарита преуспела в этом, родила сына, а потом уехала. Они оказались разными, слишком разными, будто каждый говорил на своем языке, который понять абсолютно невозможно. Ни плохие, ни хорошие, они просто не подходили друг другу. Марго была из простой, малообеспеченной семьи, не отличаясь красотой, она не пыталась улучшить свою внешность, полагала, что для женщины это не главное. Ее родители во всем поддерживали, на совместных семейных мероприятиях вели себя так, что заставляли краснеть и раздражаться родных Николая. Женитьбу его особенно не мог простить отец, он выражал бурный протест против этого мезальянса, игнорировал Маргариту и ее родных, считая их представителями гораздо более низкого социального слоя. И, тем ни менее, инициатором развода была Марго, да, она не имела титулованного прошлого, изысканных и безупречных манер, внешности аристократки, зато с умом все в порядке. На этом и держалась семья и еще на чувстве юмора. Молодая жена спокойно и иронично относилась к претензиям родственников обеих сторон. Потом родился ребенок, и жизнь потекла в другом русле. Словно было объявлено временное перемирие.

И все-таки они развелись, сын стал подрастать, Маргарита устроилась на хорошую работу, связанную с поездками, сначала по стране, потом за рубеж. В США она попала через несколько лет и стала туда наведываться регулярно. Один раз взяла с собой подрастающего ребенка, оказалось — удобно, не надо никого просить, не надо беспокоиться, как Володя без нее. К тому времени Николай уже снимал фильмы и тоже мало бывал дома. Он также устраивал персональные выставки фотографий, ездил по стране, иногда в Европу. Развод воспринял спокойно, все равно семьи уже как таковой не было. Вот только сын… договорились, что Марго не станет препятствовать их встречам. Она быстро собрала свои вещи, которых почти и не осталось в их совместной квартире, на пороге обернулась. За годы мало изменилась, все та же внешность простолюдинки, неумение быть изысканной и утонченной. На столике в прихожей остались ее ключи — бесспорное свидетельство конца их совместной жизни. И все-таки Николаю было грустно, что-то ушло вместе с бывшей женой, и это что-то связывало его с юностью, которую уже нельзя вернуть. Радовался лишь отец, его прогнозы сбылись. Он всегда утверждал, что Николя не подходит эта дурнушка, и они разбегутся, рано или поздно…

***

«Дурнушка», Надя встрепенулась как испуганная птица, недобро сверкнула глазами, которые стали темно-изумрудными. Николай стоял к ней в профиль и не видел реакции на свои слова. Занятый воспоминаниями, он плыл по реке прошлого.

***

Отец занялся устройством личной жизни сына, но нисколько в этом не преуспел. Николай теперь не хотел связывать себя брачными узами. Ему стало казаться, что он вообще неспособен на глубокие чувства, кроме того, работа поглощала его полностью. Этому ни мало способствовал требовательный Никита. Новые планы, проекты, грандиозные задумки, поездки, впечатления. Николай понял, что его такая жизнь вполне устраивает, ничего не надо менять, подстраиваться, оправдываться, сердце было спокойным. И все было бы хорошо, если бы не Надя…

***

Фертовский попросил у нее разрешения курить, она, молча, кивнула. Недоумение росло с каждой минутой, но она слушала, внимательно слушала.

***

Николай понял, что попал в сети. Сердце стало неподвластным рассудку, оно дрогнуло, отозвалось. Кажется, это произошло там, на вечеринке в коттеджном поселке, но не сразу. Когда Надя вошла, не было еще ничего: ни вспышек, ни озарения, ни волнения, которое может возникнуть уже при первом взгляде. Скромная, неуверенная в себе девушка на высоких каблуках, которые доставляли ей явное неудобство, она готова была убежать в любой момент, как Золушка.

***

Фертовский вздохнул, совсем забыл о сигарете, которая быстро превращалась в пепел.

Николай стал наблюдать за Надей от скуки, которую всегда испытывал на подобных мероприятиях. И, чем больше наблюдал, тем становилось интереснее. Искренние эмоции, живость, смешанная с робостью, умное лицо, глаза, наполненные теплым светом, который, казалось, струился и грел всех, на кого попадал.

***

Надя заморгала.

— Да, Надежда, я влюбился в тебя, — Фертовский сказал это так серьезно и торжественно, будто подвел итог своему публичному докладу, над которым корпел всю ночь. — Когда я это понял, то растерялся, потом разозлился на самого себя. День, час, минута, я думал о тебе, убеждал себя, аргументировал и злился. Злился, что каждая встреча с тобой лишь усиливала то, что я испытывал, что чувствовал. Все завертелось колесом, которое катилось независимо от моей воли.

Но самое печальное, что я наступаю на те же грабли, я опять влюблен в женщину, которая принадлежит другому социуму. И у тебя много сходства с Маргаритой. Как только я понял это, дал себе слово забыть тебя, но это оказалось не в моей власти, судьба словно нарочно сталкивала нас: в лесу, в доме Вадима, на вечеринке, на съемках. И все это только усиливало чувства. Словно вернулась та девушка из юности, которая совершенно мне не подходила, но я любил ее и понимал, что бессилен что-либо изменить. Надя… — Фертовский сделал к ней шаг, она вскочила со своего места, в глазах клокотала ярость, — я люблю тебя, несмотря ни на что!

— Я рада, что не могу сказать то же самое! — выпалила так громко, что он вздрогнул. — Я не люблю Вас и никогда не полюблю, Николай Фертовский! Более неприятного человека, чем Вы, я не встречала. Да, Вы правы — мы слишком разные! Но я не хуже Вас, не надейтесь! Более того, Вам бы не помешало поучиться доброму отношению к окружающим у моего, как Вы выражаетесь, социума. Вы и Вам подобные презираете тех, кто на вас не похож. Вы страшно гордитесь своим происхождением, манерами и воспитанием, не принимая в расчет, что все это ничего не стоит, когда человек жесток, неискренен или просто черств. Для вас люди ничего не значат, вы слишком заняты своими персонами. А разговоры о любви — всего лишь блажь и прихоть. Вы влюблены в меня?! Вы влюблены в свое тщеславие, которому зачем-то понадобилась я. Вы должны получить то, что возжелали! Но этого не будет, Вы мне глубоко неприятны… — она перевела дыхание.

— Можете не утруждать себя дальнейшими излияниями, — вставил Фертовский, оправившись от смятения, — на фоне перечисленных Вами моих недостатков, я все же не отношу себя к непонятливым, особенно, когда все так очевидно. Прощайте!

Он быстро покинул дом.