Глава 51

В середине октября выпал первый снег и сразу повеяло зимой. Снег лежал на прелых листьях, которые были еще теплыми от недавнего октябрьского солнца.

Да, начало октября выдалось уютным, под ногами шуршал желтый ковер опавших листьев, ветра почти не было. Надя шла на работу ранним утром. По утрам город был погружен в оранжевый фейерверк фонарей, на их фоне листья казались еще ярче.

Ночью прошел дождь, увлажнив землю и листву, которая теперь пахла как-то особенно. Андреева любила запах мокрых листьев, его не спутаешь ни с чем. Как и сам октябрь — последние отголоски лета, медленное увядание, прозрачные лужицы скопившейся воды на красных, коричневых и желтых корабликах клена, стелящийся с ночи туман в осеннем блюзе. Умереть, чтобы воскреснуть, в этом философия и смысл жизни.

Первый снег быстро растаял, но листва заметно потемнела. Скоро ее снег совсем спрячет, заботливо укрыв землю и погрузив в сладкий сон зимы. Ноябрь уже не в счет, хотя еще и числится осенним месяцем. У Нади в ноябре день рождения и старшая сестра в этом году решила сделать необычный подарок — билеты в театр. Надежда давно мечтала об этом, тем более — «Ленком». Как здорово, что мечту можно осуществить. Лиза взяла билеты и сообщила о театре вскользь, мимоходом. Она всегда так делала, даже самые значительные события своей жизни озвучивала небрежно и спокойно.

Но поход запланировали через две недели, а в эти выходные Надя вместе с мамой поехала в гости к маминой сестре.

Небольшой подмосковный поселок. Здесь живут круглогодично. Есть и газ, и отопление. У тети домик небольшой, уютный. Надя здесь бывала с самого детства и помнила потертую швейную машинку, тетя на ней любила шить, научилась сама. И сервант с хрустальными рюмочками и бокалами, в нем же фарфоровые статуэтки. И фотографии на стенах, где лица ее дочери, внуков и внучки смотрят на тебя — кто настороженно, кто смущенно улыбается. Вокруг дома сад-огород. Особенно хороши яблоневые деревья, много антоновки, они плодоносят щедро, ветви усеяны плодами, кланяются чуть ли не до земли. И запах, дивный, благоуханный! Тетя яблоки снимает, часть продаст, часть варенье сварит, а какие-то сушит на зиму. Поэтому запах и в доме стоит приятный.

Надя обошла участок, огород уже готов к зиме, тетя постаралась, урожай снят весь. За забором соседка еще копалась в земле.

— Сходила бы ты, прогулялась, погода нынче хорошая, тепло, хоть и пасмурно, — тетя вышла на крыльцо, поправила на себе платок, совсем плохо слышать стала, уши болят.

— Да, пожалуй, схожу, — отозвалась Надя, вышла за калитку. Подумала и решила дойти до храма, здесь недалеко, на соседней улице. В нем когда-то Надю крестили, младенцем. Тетя и ее муж стали крестными. С тех пор много лет прошло, но Надя ни разу не была в этом храме. Все думала, хотела, то храм был закрыт, то не получалось. К тете ездила не часто, та сама предпочитала бывать у них. Но в последнее время тетя стала слабеть, болячки одолевали. Мужа похоронила, в доме осталась одна. Дочь хоть и навещала, но все основное время тетя жила одна в доме. Общалась с соседками, ссорилась с ними, даже воевала немножко, в силу своего характера. Потом мирились, помогали друг другу в огороде, давали советы, вместе шли в церковь ставить свечки.

Церковь. Надя остановилась возле ограды. Красивый храм, небесно-голубой, был изначально деревянным, построен в XVII веке. Надя осенила себя крестом и несмело вошла внутрь.

Храм был довольно большой, трехпрестольный. Кроме центрального, в нем имелись два придела — в честь святителя Николая и Казанской иконы Богородицы.

Надежда оглянулась — никого. Свечи стояли целыми в подсвечниках, огонь теплился в лампадах. При входе в храм с левой стороны на полках стояло множество книг, с правой — свечной ящик и иконы на продажу. Надя прошла к праздничной иконе Покрова Богородицы, приложилась к ней.

Тишина-то какая! Словно замерло все. Словно время остановилось здесь и сейчас.

Вдруг алтарная дверь открылась, из нее вышел священник, старенький совсем, худой, тщедушный. Седые волосы собраны в хвост, борода жиденькая. Увидев Надю, он светло так улыбнулся, словно ее давно знал. Чуть прихрамывая, подошел к ней.

— Вы что-то хотели? — спросил ласково.

— Мне бы повидать батюшку Иоанна. Он когда-то меня младенцем окрестил в этом храме, — пояснила Надя, — крестная мне рассказала об этом, она живет здесь, неподалеку, — Надя не собиралась искать священника, в храм зашла случайно, просто с прогулки, но вдруг, увидев батюшку, вспомнила об этом и спросила.

— Ну что же, я и есть батюшка Иоанн, и, судя по всему, именно я крестил вас, — священник улыбнулся. Надя обратила внимание на его ясные голубые глаза, такие глаза бывают у молодых. А батюшка, наверное, разменял восьмой десяток лет.

— Да? — обрадовалась Надя, — как же здорово, что я встретила именно Вас.

— Тогда, Наденька, я Вас слушаю, — мягко сказал он.

Надежде вдруг захотелось поговорить с батюшкой обо всем, что ее мучило, чем она жила в последнее время, о своих бедах, страхах, сомнениях. Захотелось покаяться, простить самой. Нахлынуло вдруг столько эмоций. Вспомнилось многое, в том числе и Беляниново и все, что там случилось. Надя говорила, говорила. Священник слушал, не перебивая, но она была уверена, что он внимает каждому ее слову. Когда Надя умолкла, батюшка несколько минут молчал, словно о чем-то думал, затем сказал:

— Милости больше, чем мы думаем, милости и любви. Надо лишь сердце открыть, почувствовать, сколь мы угодны, сколь нужны. Довериться мудрости происходящего. Увидеть пользу в каждом человеке, приходящем в нашу земную жизнь, пользу и нужность. Но видеть, прежде всего, сердцем. Поверхностное суждение несет в себе обман, зри сердцем. Надо научиться прощать и самим. Все так просто, добро добром и вернется. Не надо жить лишь своими нуждами, своим я, благо отдавать себя другим…

Надя пока шла домой, все вспоминала слова, сказанные батюшкой. Запомнилось все, что он сказал, каждое слово. В какой-то момент она заплакала, но это были хорошие слезы, слезы очищения, душа затрепетала словно, раскрылась. А еще Надежда ощутила радость, нежную, благостную, мир словно изменился, стал добрее.

— Погуляла? — спросила тетя, завидев Надю, они с мамой сидели на табуретках во дворе дома, ловили последние теплые деньки осени.

— Да, — кивнула Андреева. — Хорошо так. Даже поговорила с батюшкой Иоанном.

— С каким это? — не поняла тетя.

— Ну, с тем, в храме, представляешь, крестная, — радостно сообщила она, — я познакомилась именно с тем батюшкой, который меня окрестил. Батюшка Иоанн.

— Надя, ты что-то перепутала, — нахмурилась тетя, — в нашем храме нет батюшки с таким именем.

— Ну, ты же сама рассказывала, что меня крестил батюшка Иоанн, — удивилась Надя.

— Верно, — кивнула тетя, — только, сколько лет назад это было? А того батюшки уже нет в живых поди как лет десять. Да, точно, летом и было десять лет, как он ушел в мир иной. Было батюшке, считай на тот момент за семьдесят, — она вздохнула, — хороший был, добрый, терпеливый. Глаза голубые-голубые.

— Но как же так, крестная? Я же видела его!

— Ты, наверное, имя перепутала. Так бывает, — улыбнулась тетушка. — Нам могут являться святые, такие случаи знает история, но это далеко не всем, и лишь в особых случаях. А батюшка Иоанн был хоть и добрым человеком, светлым, а все же не святой.

Надя обомлела. Что же это получается? Батюшку она видела своими глазами, разговаривала с ним, все ему рассказала про себя, а он уже как десять лет назад ушел из жизни? Но вот от встречи-то этой страха не осталось, только тепло и успокоение, удивительное, ласковое. А главное, возникло ощущение, что она — Надежда Андреева на пороге чего-то нового, хорошего.

Спустя три дня после этих событий Андреева зашла в супермаркет, мама просила купить хлеба.

— Надя? — услышала она за спиной, обернулась. От такой неожиданной встречи растерялась и молчала. — Можешь, конечно, думать обо мне самое худшее и сердиться, но я искренне рада тебя видеть, — сказала Виктория и улыбнулась. Что-то в ней изменилось за прошедшие месяцы, даже внешность стала другой — не было броского макияжа, ярких тонов в одежде. — Давай поговорим? — попросила она. — Здесь рядом есть хорошее кафе, пожалуйста! Мне столько тебе надо рассказать и, прежде всего, извиниться.

— Хорошо, — согласилась Надя, она все еще была растеряна.

Виктория сразу заказала горячий шоколад, такой, как любила Надя. Сели друг напротив друга, обе чувствовали неловкость.

— Как твои дела? Как учеба? — Виктория первой прервала молчание. Она рассеянно и близоруко смотрела на входящих в кафе, наматывала на палец локон. Надя вдруг осознала, что соскучилась по этим ее привычкам, жестам, по веселости и легкости характера, по ее бесшабашности и оптимизму.

— Я осталась должна за платье, — вспомнила Андреева.

— Ерунда, — отмахнулась Корецкая, — это мой подарок. Могу я раз я жизни сделать дорогой подарок, в память о нашей дружбе?

— В память? — переспросила Надя и улыбнулась. — Думаю, нам еще рано говорить о памяти.

— Но разве можно забыть то, что я сделала?

Принесли заказ, и Надя с наслаждением опустила ложку в густую темно-коричневую массу шоколада, аккуратно подняла со дна более светлый слой, перемешала их, сделала что-то вроде палитры художника с разными оттенками. Вика заворожено наблюдала за всеми манипуляциями Надежды с шоколадом, это свидетельствовало о том, что Надя в хорошем расположении духа. Неужели она больше не злится на Викторию? Ведь после возращения из Беляниново Надя не отвечала на ее звонки, игнорировала сообщения.

— По сути дела, я предала тебя, — добавила тише.

— Я обиделась не на это, — Надя подняла на нее глаза.

— На что? Ведь тебе нравился Вадим? А я…

— Ты влюбилась в него, да? — Надежда это давно поняла. Все стало на свои места: выходки Виктории, ее слезы, перепады настроения, ссора с Антоном, разговоры о Фертовском.

— Я с ума по нему сходила, — призналась Корецкая, — я не знала, что делать со своими чувствами. А он их будто нарочно разжигал холодностью и презрением.

— Почему же ты мне не сказала об этом? Зачем надо было закручивать такую интригу против меня? Ведь я еще не начала встречаться с Вадимом. Да, он мне нравился, с ним я чувствовала родство душ, общность взглядов, но я не чувствовала того, что чувствовала ты. Мы могли бы поговорить об этом и решить, что делать. Но ты упорно молчала. Молчала как мой недруг, противник, ты была на другой стороне баррикад.

— Прости меня! — в глазах Виктории заблестели слезы. — Я мучилась, не знала, как правильно поступить. Ты так восхищенно отзывалась о Вадиме, забыла о Мишеньке, да и сам Вадим проявлял к тебе чувства, которые теплели день ото дня. Я отчаялась, Антон обо всем догадался и ударил меня. Потом появился Фертовский, который был неравнодушен к тебе, я сразу это поняла. Он страдал, так же как и я, поэтому невольно и не догадываясь, стал моим сообщником. Но ты отвергла Николая и тогда я, услышав о чудесах Купальской ночи, придумала план и решилась… — она замолчала, перевела дух. Сколько раз в голове прокручивала этот разговор, приводила убедительные и красноречивые доводы, которые бы ее оправдали. А на самом деле все прозвучало как обвинительный приговор. Виктория все запланировала заранее, да еще примешала сюда колдовство.

— Чудеса Купальской ночи? — не поняла Надя. До этого было все более или менее понятно: страсть, ошибки, молчание, страхи.

Виктории пришлось рассказать и о траве, которую она использовала в бане, настоящий галлюциноген. Вадим, действительно, ничего не знал.

— Просто невероятно, — покачала головой Надежда.

— Вадим принял меня за тебя, он говорил о своих чувствах, о своей любви. Он думал, что я — это ты, — признала со вздохом Виктория. Ну, вот она все и рассказала, будто камень с души свалился. Правда, теперь Надя точно не станет с ней разговаривать.

— Понятно, — Андреева нахмурилась.

— А ты так и не виделась с ним? Он не приезжал?

— Нет, — она покрутила в руках стакан с водой, его всегда подают к шоколаду.

— Ты когда-нибудь простишь меня? Я сломала твою судьбу, но и сама осталась ни с чем. Вадим меня не простил.

— Знаешь, может и к лучшему, что у меня с ним так ничего и не получилось. Все-таки мои чувства носили, скорее, дружеский характер, в какой-то момент я принимала их за влюбленность, но я ошиблась. Вадим-друг был мне гораздо дороже.

— Значит, у меня есть надежда, что ты меня простишь?

— Надежда есть всегда, тем более что я сама — Надежда. Только одно условие, — она сделала паузу, — пообещай мне, что никогда не станешь секретничать и отмалчиваться, если дело касается нас двоих. Всегда можно все утрясти, уладить, объясниться, наконец. Недомолвки и недоразумения гораздо чаще разрушают отношения между людьми. А я не хочу, чтобы наша дружба разрушилась.

— Правда? — Вика в порыве эмоций вскочила и обняла подругу.

— Правда! Если только ты меня не задушишь, мое чудо в перьях, — Надя прижалась к Виктории и вдруг вспомнила слова батюшки: учиться прощать. Это благо и польза.

***

— Виктория, — секретарша Леночка остановила ее в коридоре, — где тебя носит сегодня? Не могу найти, захожу в пятый раз.

Корецкая помахала папкой с бумагами.

— Надо успеть кое-что доделать перед отъездом, шеф ворчит на меня уже сутки, грозится отменить мою командировку, — в свое оправдание сказала Виктория.

— Не верь ни единому слову, Егор Степанович тебя просто обожает, я сама слышала, как он хвалил тебя Генеральному. Вика, тебя любят все мужики, — констатировала без зависти Леночка. Она была независтлива. — Поэтому и звонят так настойчиво. Да, да, не делай глаза такими большими, сегодня приятный мужской голос общался со мной пять раз. Передать ничего не просили, и, похоже, звоночек-то личный.

Леночка вырвала из календаря листок с записанным номером. Виктория внимательно посмотрела, номер ей ни о чем не говорил. В следующий момент в приемной зазвонил телефон, секретарша подняла трубку, насмешливо глянула на Корецкую и кивнула.

— Слушаю, — сказала Вика.

— Привет, это я.

— Привет! — хорошо, что рядом оказался стул, ноги так и подкосились. — Как ты узнал номер моего рабочего телефона? Как ты узнал, где я работаю?

У Леночки от изумления вытянулось лицо, она впервые видела Вику в таком волнении, более того, ее лицо покрылось пятнами, и она плюхнулась на стул, чтобы не упасть. Вот так прима Корецкая! Да она просто без ума от этого мужика! И немудрено, у него такой чарующий голос.

— Почему ты не носишь очки? — спросил он.

— Что?! — Виктория дернулась, опрокинула карандашницу, и все ее содержимое рассыпалось по столу. Такие штучки, скорее, в стиле Надюши.

— Я видел, как ты выезжала из гаража, да и вообще…

— Послушай, Вадим, ты звонишь мне, чтобы сказать эту чепуху? — она умоляюще посмотрела на Леночку, та нехотя ретировалась.

— Если плохо видишь, надо носить очки. Думаю, что ты должна бережнее относиться к себе, — заметил он, послышалось щелканье зажигалки.

— Меня раздражает твоя манера не отвечать на вопросы, — выпалила Виктория. Надо же, после ее отъезда из Беляниново Вадим ни разу не звонил, а сейчас говорит о ее близорукости. Бред какой-то!

— Что еще тебя во мне раздражает? — усмехнулся он.

— Ты ложишься рано спать, у тебя в коридоре нелепая кошка, которая меня вечно пугала в темноте, ты носишь джинсы на размер меньше. Нет, последнее меня не раздражает.

— Нет? — насмешливо переспросил он.

— Нет, — призналась Виктория, — волнует. Но это ничего не значит, — быстро добавила она. — Почему ты спросил про очки?

— Мне нравятся девушки в очках, они кажутся умнее.

Было непонятно, шутит он или нет.

— Я хочу тебя увидеть, — по слогам произнес Вадим, — завтра вечером у твоего офиса.

— Я не смогу, — Виктория задрожала, голос осип, — сегодня вечером я уезжаю в командировку в Санкт-Петербург.

— Хорошо, встретимся там, — он отключил телефон.

Остолбеневшая Виктория сидела с трубкой у уха и слушала короткие гудки до тех пор, пока не появилась Леночка. Она отняла трубку и встревожено покачала головой.

— Тебе плохо? Кто звонил?

— Мне хорошо, — растерянно ответила Вика и вышла из приемной, забыв папку на столе.