Глава 22

Ольга – Оль, не нужно. Не ходи. Тебе нельзя нервничать, – шепчет Лев, прижав меня к себе слишком крепко. – Михаил в хорошей больнице, получает лучшее лечение. Послушай меня, каждый из нас получает то, что заслужил. Каждый. На то, чтобы это понять, порой уходят годы. Мишка в реанимации. Инсульт. Он лежал на улице. А люди мимо шли, думали пьянчуга какой-то валяется. Драгоценное время ушло, последствия оказались необратимыми. Что я чувствую? Боль, вину, страх. Виталик сейчас в больнице, к отцу его не пускают. Я не понимаю, как мне быть дальше. Только лев и маленькая жизнь во мне дает мне силы не свалиться в бездну. – Ты ни в чем не виновата, слышишь? – Лев, мой милый, мой любимый. Он пытается меня успокоить. Он меня оберегает. С ним я наконец обрела покой. Бизнесом теперь рулят Виталик и Саша. А я могу теперь быть просто женщиной, слабой и беззащитной. – Я не знаю как смотреть в глаза Тамаре Павловне и Роману Григорьевичу. Виталику как я буду… – Твой Виталик умный взрослый мужик. Будь это не так, я бы не доверил ему свою дочь. Ты ведь не послушаешь меня и все равно поедешь? Я молчу. Врать Льву я не умею, да и не хочу. – Я возьму ключи от машины, – вздыхает мой самый понимающий мужчина на свете. И я ведь заслужила это счастье, я его выстрадала. Я могла бы быть самой счастливой на свете вот прямо сейчас. – С тобой пойду, – хмурится Лев, паркуясь прямо у входа в дорогую клинику. Он сюда перевез Мишу, без моих просьб, просто молча. – Не спорь. Я и не спорю. Иду по коридорам на ватных ногах, лелея одно единственное желание сбежать из этой ослепительной белизны. Больница шикарная, но вся пропитана чувством безысходности. Зарецкий идет рядом, напряжен, словно только и ждет чтобы меня укрыть ото всех моих страхов. – Олюшка, – бросается мне навстречу заплаканная свекровь. – Ты пришла. Я уж и не думала. Мы тут с папой по очереди. И Виталик… Ты нас прости, пожалуйста. – Я не… Я… – горло сдавливает колючая удавка. – Ты не виновата ни в чем, детка. Это мы с отцом не углядели. Не смогли воспитать. Не смогли… Роман то второй день не спит. Оля… А меня к Мишеньке сегодня пускали. Лев Александрович договорился. Он тебя видеть хотел. Но я думала… думала не придешь ты. А Виталик кофе отошел выпить. Мальчик три дня на ногах. А я… – Все будет хорошо, – прижимаю я к себе испуганную мать. Она сейчас живет в аду. Это так страшно. – Ты Льва Александровича береги. Держись его, Олечка. Держись. Он настоящий. Настоящий мужчина, – шепчет Тамара Павловна. – А мы уж сами. Справимся мы. Наш это крест. – Иди, – шепчет Лев. И я иду. Белые стены, белое белье на постели, бледный Мишка, совершенно непохожий на себя. Он открывает глаза, смотрит мне в лицо, медленно моргает. – Я думал, что не дождусь, – язык его едва слушается. Уголок губ сполз куда-то вниз. Только глаза более менее живые. Человек, с которым я прожила всю свою жизнь, беспомощный и больной, кажется мне сейчас тенью себя прежнего. Тенью Мишки, любящего красивую одежду комфорт, маниакально следящего за собой, боящегося старости. И самое страшное. Я не чувствую ничего к нему кроме жалости. Ни обиды, ни злости, ни ненависти. Его болезнь стерла все, кроме остатков воспоминаний о прошлом. Оно у нас не было ужасным. Просто мы стали чужими. – Миш, не нужно. Не говори. – Прости меня. Я был дураком. Совсем одурел от… От… – ему говорить тяжело. Дышит даже с трудом. – Я давно тебя простила. Молчи. Я даже благодарна тебе Миша. Ты сделал то, чего не смогла я. Ты попытался стать счастливым. – Вышло хреново, – щурится Мишка. – Надеюсь у тебя лучше получится. Что смотришь? Нравлюсь? О, да, я красавчик. Ненавидишь меня? Правильно, ненавидь. – Миш, я даже благодарна тебе. Послушай… – Да пошла ты. Проваливай, Оля. Уходи. – Зачем ты так? Миша, я… – Уходи, Оля. Мне не нужна жалость. Лучше ненавидь. Уходи. Пошла вон… Не любил я тебя никогда, вот и весь ответ. Ты просто комфортная была. Не любил. Проваливай чертова дура, – он пытается кричать. Я понимаю, я его понимаю. И я ему благодарна. Он освобождает меня от ужасного чувства вины. Дарит мне бесценный подарок – абсолютную свободу от воспоминаний и сожалений.