Эпилог

Трудно спать в белые ночи. Сложно спать в медовый месяц. Да в принципе невозможно спать в этом городе, в канун выступления на Дворцовой, когда рядом такая девушка. Молодая женщина. Твоя жена.

Илья обнял Таню со спины, нашел ее руку. Когда переплетаются пальцы, на которых есть обручальные кольца, они сплетаются как-то особенно плотно. Словно сцепляясь звеньями цепи и становясь единым целым.

– Вставать будем? – он провел губами по женскому плечу. Тонкая бретелька скользнула по гладкой коже.

– А надо? – сонно и хрипловато отозвалась Таня.

Илья зарылся носом в самую глубину длинных густых волос.

– Что-то я такое смутно припоминаю про сегодняшний концерт. Но это не точно.

– Рано тебя настигает склероз, друг мой, рано, – рассмеялась Таня. А потом обернулась и посмотрела на него сквозь прищур роскошных ресниц: – Рахманинов. Третий концерт. В девятнадцать ноль-ноль.

Теперь рассмеялся Илья – и поцеловал свою супругу в теплые мягкие губы.

– Так вот зачем нужна жена! Чтобы все помнить.

– И до девятнадцати ноль-ноль у нас есть время… не вставать.

Господи, какая же пошлость лезет в голову. С другой стороны, он – молодожен, ему это простительно.

Илья прижал к себе жену совсем плотно.

– Предложение про «не вставать» несколько запоздало…

В душ Илья пошел первый. А когда вернулся в комнату, застал Таню стоящей у окна. Изгибы тела снова облачены в сорочку на тонких лямках, волосы в прекрасном беспорядке рассыпаны по плечам. Илья подошел и встал сзади.

– Там дождь, – Таня прижалась спиной к его груди. – Но он заканчивается. Вечером будет хорошая погода. Закажешь завтрак?

Когда в номер принесли завтрак, та девушка, что жарко целовала и томно нежилась в его руках, исчезла. За столом напротив Ильи сидела предельно собранная и деловая молодая женщина. А на кровати, на которой еще совсем недавно они любили друг друга, лежал его концертный костюм, ею приготовленный.

– У нас полчаса, – Таня взглянула на часы на запястье. – Успеем как раз позавтракать. А потом надо выходить, чтобы не опоздать на репетиционный прогон. – Илья смотрел на нее. Молчал. Улыбался. – Чему ты улыбаешься?

– Не чему, а кому. Тебе.

Для репетиционного прогона им выделили Малый зал филармонии. Проходя через служебный вход, мимо стен, которые видели Шостаковича и Мравинского, Илья не мог отделаться от ощущения, что он не успокоится, пока не сыграет в этом святом для любого музыканта месте. Но пока Илья спешил на встречу со своим дирижером. Тот встретил его энергичным рукопожатием.

– Рахманинов! Ах, как я люблю Рахманинова. Он последний из плеяды великих романтиков.

Илья не стал сдерживать легкую улыбку. Маэстро Ли Вэнь слово в слово повторяет одну из любимых фраз профессора Самойленко.

– Мы еще только начали разбирать его наследие, – продолжил свой панегирик дирижер. – Сколько нам еще предстоит о нем понять… – Маэстро встряхнул партитуру. – Ну что, начинаем?

– Начинаем.

Перед тем как пройти к роялю, Илья обернулся к зрительному залу. Там в первом ряду сидел единственный зритель. Его главный слушатель. Его жена.

* * *

– Ну что, я заработал право на автостоп?

Иван едва взглянул на зачетку, которой махал перед его носом сын. У ног Ини стоял рюкзак, в который он продолжал с остервенением утрамбовывать вещи.

Заданный вопрос был риторическим. Потому что гораздо громче слов говорили действия. А еще – сам вид Вани. Если раньше его угрозы уехать автостопом имели целью подразнить отца и в них не было ничего серьезного, то теперь… теперь все изменилось. Ваня говорил и действовал как человек, принявший решение. А вставать на пути у человека, принявшего твердое решение, неправильно. А может быть, даже опасно.

– Настоящий автостопщик не зарабатывает право на автостоп. Он просто берет – и уезжает.

Иня замер, скорчившись над рюкзаком в три погибели. Искоса посмотрела на Ивана снизу вверх.

– Откуда ты знаешь?

– Папа знает, папа пожил.

Ванька угукнул и наконец застегнул туго набитый рюкзак. А когда выпрямился, его уже ждали распростертые отцовы руки. Обнялись они коротко, немного неловко, но искренне. Господи, мальчик, когда ты-то успел вырасти?!

Они разжали руки ровно в тот момент, когда из кухни появилась Дуня с пакетом пирожков.

– Твои любимые.

Пирожки в рюкзак уже не влезли, и их пришлось впихивать в один из наружных карманов. С матерью Ваня обнимался не в пример дольше, чем с отцом, – и Иван не мог понять, кто из них никак не может разжать рук. Но это случилось.

Ваня смотрел на родителей. Родители смотрели на Ваню. На лице сына смешались предвкушение, гордость за себя, недоумение и… и что-то еще.

– Ну, я пошел?

– Будь внимателен к красным машинам, сынок.

* * *

Дверь за сыном захлопнулась, и Дуня побежала к окну. Сейчас Ванечка спустится в лифте и выйдет из подъезда. Как же тяжело отпускать! Сынок…

Они так и не поговорили, да и вряд ли поговорят. Совсем взрослый. Уже не прибежит с ободранными коленками и сломанной игрушкой. Уже мужчина. Уже все в себе, только глаза больные. И остается лишь обнять, прижать, накормить и напечь пирожков. Я здесь, Ванечка, я рядом. Дуня стояла у окна, провожала сына, который отправился в одному ему ведомый путь, и поймала себя на мысли, что готова перекрестить удаляющуюся родную спину. И перекрестила бы. Если бы не муж рядом.

Он вспомнил про красную «ауди». Дуня тоже про нее вспомнила и смахнула непрошеные слезы. Все повторяется. Детям кажется, что они первые. А на самом деле родители все это уже проходили, много-много лет назад.

– Если он вернется через пару месяцев на красной «ауди» – я не удивлюсь. – Теплые руки мужа обняли Дуню, и стало чуточку спокойнее.

Иван думал о том же самом. Они оба смотрели на шедшего по тротуару Иню. А потом сын скрылся за поворотом. Перед глазами остался пустой солнечный летний двор.

– Он ведь вернется, правда? – Дуня отвернулась от окна и обняла своего автостопщика за шею.

– Конечно, вернется. Ты же поворожила над пирожками?

– Да. И тебе надо снять пробу. Ты же помнишь, что через два часа приедет твоя мама? Пирожки должны быть на высоте.

Идея Ивановна прибывала не просто так – а в честь концерта, который состоится вечером на Дворцовой площади Санкт-Петербурга и на котором будет выступать победитель конкурса имени Чайковского и по совместительству муж ее единственной внучки Илья Королёв. Этот концерт будет транслироваться онлайн. Идея Ивановна обладала многими талантами, но вот с техникой у нее, как и у большинства людей преклонного возраста, отношения не задались.

Иван пообещал маме настроить телевизор, и тогда они все вместе в гостиной смогут стать зрителями этого концерта и, может быть, увидеть не только новоиспеченного зятя, но и Таню в первых рядах слушателей.

Вчера вечером по телефону дочь сказала, что Илья собирается исполнять Рахманинова. Эту информацию сразу же передали свекрови, и она заметно взволновалась.

Дуня надеялась, что визит Идеи Ивановны поможет хотя бы на время не скучать и не думать о только что уехавшем сыне. Сыне, у которого завтра день рождения, и он проведет его один. Но это его выбор.

А Идея Ивановна внесет некоторое разнообразие в жизнь. Опустевший дом не кажется пустым – когда в нем гости.

– По виду пирожки получились вполне аппетитные, – пробормотала Дуня, продолжая обнимать мужа.

– Пошли снимать пробу.

* * *

Рюкзак за плечами был тяжелый, а на душе у Вани – легко. Впервые за долгое-долгое время.

Внутри не отболело, нет. И острое чувство одиночества накрывало в самые неожиданные моменты. Но он с этим справится. Потому что на самом деле Ваня не одинок. У него есть мама и папа, есть бабуля, есть сестра и друг. Настоящий друг, почти брат. Человек, у которого есть так много, – не может быть одиноким.

Несчастным – да. Но Ваня твердо вознамерился покончить с этим.

Он хорошо сдал сессию. Он отправляется в большое приключение, и, что немаловажно, – на свои собственные деньги. Выигрышем в лотерею Иня распорядился просто – вернул Тане долг, а остальное отдал маме. Она сопротивлялась, отказывалась, но Ваня твердо сказал:

– Купи себе самые красивые туфли и самую красивую сумку.

В конце концов, чем его мама хуже Майи Михайловны? Ничем.

А вот комиссионные от квартир, продать которые он умудрился на практике, хранились на карточном счете. Это его честно заработанные деньги. И именно на них Ваня собирался жить в ближайшие два месяца. Оказалось, что финансовая независимость окрыляет, дает уверенность и свободу.

Ваня шел по направлению к метро. Сейчас он спустится под землю, проедет до вокзала, купит билет на поезд. На какой именно – он еще не решил, определится на месте. Очень ему хотелось проехать часть пути по железной дороге, посидеть на мягком сиденье, посмотреть в окно, послушать стук колес. А потом он сойдет на одной из станций и начнется совсем другая жизнь.

Завтра у Вани день рождения, и он встретит его в дороге. Это будет новая страница его жизни.

* * *

Пять дней. Майя получила пять дней передышки. Между свадьбой сына и контрольным УЗИ. Не слишком много. Но не так уж и мало. За это время вполне можно привыкнуть к мысли, что твой старший ребенок – уже взрослый женатый мужчина. И что скоро ты узнаешь, как поживает твой младший ребенок.

Генетические анализы – это хорошо. Просто замечательно, что они показали, что все в порядке. Но это только часть рисков. А они, эти риски, – есть. Майя старалась не думать о них, пока голова была занята подготовкой свадьбы Юни, подготовкой к сессии своих учеников. Но вот сегодня она приедет в клинику, ляжет на кушетку, и ей скажут… Майя зажмурилась и помотала головой. А потом открыла глаза и строго погрозила своему отражению в зеркале пальцем. Давай, Майя Михайловна, умывайся, чисти зубы, мажь лицо кремом, делай макияж. От того, что ты сейчас себя накрутишь, никому лучше не станет. Ни малышу, ни Илье, ни тебе. Если не ради себя, то ради них – держи лицо. Ты это умеешь.

Майя ничего не могла поделать – всматривалась в лицо доктора. Того же самого, что несколько месяцев назад сказал ей про «шесть-восемь». Майя считала, что это будет правильно. Тогда его слова подарили ей самое удивительное счастье, которое может испытать женщина. Может, и сейчас его слова будут так же милосердны.

Доктор едва заметно нахмурился, и сердце Майи замерло. Что там, доктор? Что?! Врач повозил датчиком так и этак, покачал головой:

– Не вижу сердца.

– Как?!

– Да барышня ваша улеглась так, что сердце никак не рассмотреть.

Зато собственное сердце Майи колотилось где-то в горле. Что это значит?! С сердцем ее ребенка что-то не так?! Оно есть?! Не бьется?! Господи… А потом до Майи дошел весь смысл сказанных врачом слов.

– Барышня?

– Да, – доктор повернулся к ней и улыбнулся: – У вас дочка.

Майя в изнеможении прикрыла глаза. Значит, они с Ильей почувствовали верно. Но как же сердце?! Она распахнула глаза.

– А как же вы увидели… что девочка… а сердце не видно… как это может быть?!

– Так сердце в грудной клетке. А тут, ниже все прекрасно видно. Голубушка, вы что так побледнели? – всполошился доктор. – Сердечко стучит, и стучит хорошо. Хотите послушать?

– Хочу, – еле слышно прошептала Майя. И спустя несколько секунд в кабинете раздался негромкий ровный частый стук. Это была самая прекрасная музыка, которую Майя когда-либо слышала.

– Стучит хорошо, – доктор выключил звук. – Судя по нему, все в порядке. Просто я структуру сердца не могу разглядеть. Девушка ваша сердце кому попало не открывает.

– Зато что другое – запросто! – нервно хихикнула Майя. Боже мой, сколько ей еще предстоит вот таких дерганий по поводу и без…

– Это другое, – улыбнулся доктор. – Не волнуйтесь, Майя Михайловна, судя по данным УЗИ, у вас здоровая девочка. Вес, рост, развитие органов – все согласно сроку.

Эти слова окончательно успокоили ее. А что сердце не показывает – так это дочь вся в отца.

На прощание доктор выдал Майе снимок УЗИ, на котором, как она с умилением увидела, была отчетливо видна крошечная ладошка. Ну хоть ручку показала.

* * *

Он стоял у окна. Ждал. Конечно, в кабинет УЗИ можно было пройти и вдвоем, но Илья отчетливо почувствовал, что Май там будет лучше без компании. Май нервничала, хотя держалась отлично. Просто они не умели обманывать друг друга, даже если очень хотели. Не получалось.

Он знал, что поздняя беременность – это повышенные риски. Вернее, узнал не так давно, когда звонил ее врачу. Майя, конечно, все знала с самого начала. И ничего ему не сказала. Она приняла решение. Илье всегда казалось, что глобальные решения в их семье принимает он. Оказалось, не всегда.

И вот сейчас его жена за дверью – один на один с… кем? Или чем? Со своим решением. А он стоит у окна в коридоре и ждет. Он готов принять все, что сейчас напишет в заключении врач?

Илья знал, что готов. Совсем недавно он сказал сыну, что Майя – главный человек в его жизни. Это правда. И что бы сейчас ни сказал доктор за стенкой – хорошее или плохое, – ей нужна будет поддержка. И она ее получит.

А время, как всегда в таких случаях, текло медленно. Правду говорят: ожидание смерти хуже самой смерти. Можно было бы пройтись по коридору, но Илья боялся пропустить момент, когда Майя выйдет из кабинета. Поэтому он стоял у окна и ждал, считая минуты и заставляя себя дышать ровно. Она должна открыть дверь и увидеть его спокойное, безмятежное лицо.

Дверь открылась, на пороге показалась Май. В одежде легкий беспорядок, волосы выбились из узла, лицо взволнованное… Она чуть замешкалась, а потом сделала шаг навстречу.

Их разделяло всего несколько шагов, но это расстояние казалось Илье бесконечно длинным. Он видел ее светящееся лицо и легкую улыбку, он протянул руки… и почему-то вспомнил, как давным-давно, много лет назад стоял вот так же в коридоре и ждал. Ждал окончания ее прослушиваний в Большом. И как потом Май, юная счастливая Май, выбежала из репетиционного зала, споткнулась, а он ее поймал и услышал на выдохе:

– Берут!

Сейчас она молчала. Уткнулась ему в плечо и дышала, а он крепко прижимал ее к себе. Как же страшно тебе там сейчас было, девочка. Дыши, я рядом.

Она дышала, выравнивала вдох и выдох, а он легко, успокаивающе гладил ее плечи.

А потом Майя подняла лицо и с легким вызовом сказала:

– Ну, считывай.

И на этом зрелом лице были абсолютно молодые и счастливые глаза. С плохими вестями так не смотрят.

– Все хорошо? – его голос все же дрогнул. – С ребенком все хорошо?

– С нашей дочерью все в полном порядке.

Дочерью… нашей дочерью… у них действительно будет дочь…

Ясность его мысли начала теряться, а к Май, наоборот, вернулась бодрость.

– Она передавала тебе привет и помахала ручкой, – Илье сунули под нос снимок. – Если приглядеться, ты увидишь.

Он сейчас не мог приглядеться, ему и стоять-то было тяжело. Ему хотелось присесть. Сердце стучало бешено.

С нашей дочерью все в полном порядке… Все в порядке… с нашей дочерью…

Илья обхватил руками плечи Май и снова притянул ее к себе. Они оба сумасшедшие, он это отчетливо сейчас понимал. Сумасшедшие и сумасшедше счастливые.

– Домой? – спросил тихо, целуя в макушку.

– Домой.

Когда он отпустил Май, она аккуратно сложила бумагу с фотографией и результатами УЗИ, а потом сунула все это в его нагрудный карман. Правильно, у него надежнее, а им еще весь вечер предстоит рассматривать портрет в подробностях. Это первый снимок их дочери.

– Девочка, – произнес Илья, когда они, привычно переплетя пальцы, шли по длинному коридору к выходу.

– На мальчике ты уже потренировался, получилось неплохо. Пора повышать уровень сложности.

На выходе из клиники настенные часы показывали ровно пятнадцать ноль-ноль.

Есть целых четыре часа, чтобы доехать до дома, рассмотреть портрет, поужинать и удобно устроиться на диване в гостиной перед большим плазменным экраном.

Сегодня в единственном ряду будут сидеть трое.

Жизнь прекрасна и интересна в своей непредсказуемости. А когда рядом любимый человек – она прекраснее во много раз.

– Ты знаешь, я сохранил программку из Мариинского. Элина? Флорина? Аврора?

– Никия. Шахерезада. Тебе есть куда расти в плане изучения балетного репертуара.

* * *

– Я буду играть для тебя.

Эти слова звучали всю дорогу, пока они ехали до Дворцовой, и позже, когда их пути разошлись: Илья направился к оркестру, а Таня на площадь, где уже были расставлены кресла для слушателей. Слова звучали и тогда, когда площадь начала наполняться людьми, а воздухе витало предвкушение предстоящего действа.

Рахманинов. Третий концерт для фортепиано с оркестром.

Утренний прогон прошел успешно, но забрал много сил. После того как они пообедали и вернулись в номер, Илья лег отдохнуть и быстро уснул. Ему требовалось восстановить силы. Таня вышла из номера, тихонько затворив за собой дверь. Она тоже готовилась к вечеру. Волновалась. Как все пройдет?

Концерт на Дворцовой, онлайн-трансляция – весь мир будет смотреть, как играет ее муж.

Ее муж.

И у него, между прочим, завтра день рождения. Как и у брата.

Как можно было родиться в один день и оказаться настолько разными? Вот и верь после этого в гороскопы.

Завтра у них с Ильей свободный день. Надо что-то придумать. Голова совсем не хотела соображать. Все мысли были заняты вечерним концертом. Мама по телефону сказала, что ради такого случая бабуля приедет, папа проинформировал, что достал из шкафа галстук и положит рядом с собой во время просмотра.

Родители Ильи тоже будут смотреть. И профессор Самойленко. И Голованов. Даже Женечка спрашивал в сообщении время трансляции. Таня остановилась перед витриной магазина и прижала ладони к щекам. Щеки горели, ладони казались холодными. Это в жаркий-то июньский день.

– Ой, мамочки… – прошептала Таня.

– Да, – согласилась проходившая мимо женщина в годах, кивнув на витрину. – Жуть.

Таня подняла глаза и рассмотрела экспозицию за стеклом. Там были выставлены карнавальные костюмы, отлично подходящие для тематических вечеринок в стиле «хоррор». Один манекен, с бледным лицом и красными глазами, – стоял, второй – «Дракула» – сидел на качелях, а третий… держал в руках шлем от мотоцикла.

Может, конечно, и жуть, но на мысль о завтрашнем подарке навел.

Она вернулась в номер с двумя билетами в парк аттракционов «Диво-остров». Выплеск адреналина будет обеспечен обоим. Американские горки, колесо обозрения, автодром – скорость, азарт, полный отрыв и намек на их первую встречу. Незабываемую гонку по московским улицам.

Но это будет завтра, а сегодня…

Когда Таня вошла в номер, Илья уже встал, принял душ и готовился к концерту. Она тоже прошла в душ, а потом надела специально для этого вечера приготовленное платье – зеленое, шелковое, с длинной юбкой и вырезом лодочкой. Волосы забрала в высокий хвост.

Они почти не разговаривали, хотя Тане многое хотелось рассказать: и про то, что бабуля приедет смотреть концерт, и про увиденный сегодня магазин костюмов, и про новость о брате. Оказывается, Иня уехал путешествовать автостопом. Он прислал ей сообщение и фотографию станции, на которой сошел с поезда.

Но Таня молчала. Все это она расскажет позже, после концерта. Сейчас же все время хотелось шептать только одно: «Ой, мамочки…»

А Илья методично застегнул рубашку, заправил ее в брюки, завязал галстук, надел пиджак. Абсолютная концентрация. И тишина.

Перед самым выходом Таня подошла к своему мужу и поправила ему галстук, который сбился немного влево, самую чуточку. Вот теперь все в порядке. И сердце билось так, словно готовилось пробить грудную клетку.

Илья задумчиво посмотрел на Таню, крутя на пальце свое кольцо, потом взял ее руку и чуть покрутил ее кольцо, а потом сказал те самые важные слова, которые не оставляли Таню весь последующий вечер:

– Я буду играть для тебя.

На сцену он вышел, как обычно, – сдержанный, собранный, сосредоточенный. Слегка поклонился, сел за рояль и замер.

Огромная площадь тоже молчала. Но вот дирижер взмахнул палочкой, и концерт начался.

Третий фортепианный Сергея Рахманинова – гениальный, пронзительный, нежный и лиричный. Оркестр играл как единый многоголосый организм, а музыкант за роялем покорял своим виртуозным исполнением весь мир.

И весь мир видел, с какой любовью и самозабвением он играл сегодня для нее.