Глава 15. Часы

Камиль

Господин Чеховской не припоминает мне, как я угрожал ему стволом. На него это не похоже. Обычно давить на человека доставляет ему удовольствие. Постарел мужик.

В гостиной он садится на диван. Я не планирую тратить на него много времени, поэтому задерживаю медсестричку, когда она тянет меня к нему. Не спорит, девочка. Остается со мной.

— Ты, Камиль, не сердись на меня, — начинает господин Чеховской. — Когда старуха с косой в дверь стучится, о многом думаешь, чему раньше значения не придавал. Мне жаль, что вы поссорились из-за меня.

— Жаль? — усмехаюсь я, не веря в его искренность. — Ты годами не оставлял попыток поссорить моих родителей. А сейчас вдруг стало жаль, что их отпрыск едва не потерял свою невесту? Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому.

— Я мечтал дождаться внуков от тебя, — вдруг заявляет он, игнорируя мои слова. — Много раз представлял, как буду нянчиться с ними, приучать уважать и гордиться таким отцом, как ты…

— Уберегать от моих ошибок, — завершаю я его красивую речь.

— Или от своих. Десять лет, Камиль. Я потерял десять лет жизни, отвернувшись от тебя. Одна из моих самых больших ошибок. Понимаешь, чем лучше твой ребенок, тем больше ты от него требуешь, доводишь до идеала. Я никогда ничего не ждал ни от Адель, ни от Романа. Родные дети, за которых стыдно. С Адель все понятно. В мать сучка выросла. А с Ромкой сам виноват. Не надо было у Насти его отнимать. Я пацана испортил, когда матери лишил.

— Я не настроен обсуждать их. Давай без прелюдий. Если я захочу церемоний, то схожу чаю попить в китайском ресторане.

Он опускает лицо. Медсестричка слегка дергает меня за руку. Плохо исправляется: до сих пор сочувствует даже эгоистам.

— Может, когда-нибудь ты меня простишь, — произносит он, подняв глаза. — Я ложусь в клинику, Камиль. Оттуда сразу на кладбище. Уже не увижусь с вами, не скажу, что люблю и горжусь. Тобой, Лучианой. Наверное, я хотел верить, что она от тебя.

— Хватит об этом, — фыркаю, чувствуя, как тонкие пальцы сжимают мою ладонь.

— Я причинил вам боль, Анастасия. Поверьте, не со зла. По глупости. Возраст, — улыбается он. — Это даже хорошо, что я ошибся. У вас впереди целая жизнь. Ваше общее будущее с любимыми родными детьми. За руку держитесь, — кивает господин Чеховской. — Не отпускаете друг друга. Это похвально. Не каждому суждено встретить настоящую любовь и не упустить ее. Прислушивайтесь друг к другу, уважайте, покоряйтесь. И тогда вас никто не разлучит. Кто знает, может, однажды на моей могиле и от вас цветы появятся.

— Хватит давить на жалость, — вздыхаю я. — Сами разберемся.

— Я, сынок, завещание написал. Внукам счет в банке оставил. Адель — машины. Роману — квартиру в Москве. Надеюсь, ты примешь от меня мой особняк в Подмосковье и бизнес? Дом большой, уютный, семейный. Я строил его, рассчитывая, что когда-нибудь там толпой будут бегать, играть мои внуки. Твои дети. И бизнес не могу ни Адель, ни Роману доверить. Всю жизнь его налаживал. Они все загубят.

— Мне есть, где жить. Дом своим детям я и без твоих подачек построю. А бизнес у меня и свой неплохо процветает. Буквально сегодня хорошее дельце провернул. Жду чек от партнера Адель.

— Хочешь сказать, просто пошел и застрелил того мальчишку? Ради денег? Пусть Адель в это верит, Роман, их партнеры. Но не я. Я своего Камиля знаю.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — выговариваю, делая шаг вперед. — Чем я дышу, чем увлекаюсь и от чего испытываю настоящий кайф.

— От нее, — ухмыляется он, кивая на медсестричку. — Ты же смотришь на нее, как на величайшую драгоценность в мире. Я такой взгляд лишь раз в жизни видел, Камиль. В глазах Захира Асманова, когда он смотрел на Настю. И ненавидел его за это. Сам не мог так ее любить. Презирал и его, и себя. Сейчас в Романе себя вижу. Он завидует тебе. Нравится ему твоя невеста. Сильно нравится…

— Я не понял, ты нас с братом поссорить хочешь? — Хмурюсь, сжимая кулак. — Не выйдет, господин Чеховской! Зря я дал тебе еще один шанс. Ты никогда не изменишься.

— Часы, Камиль. — Он будто вообще не слышит меня. — Те, что я тебе на шестнадцать лет подарил. Ты их не снимал. И в армии носил. Больше не надеваешь?

— У меня их в плену отняли.

— Я видел их у тебя после. Верно, с покойника снял? Свое вернул?

Все же заметит! Да, именно с покойника снял!

— Ты же все равно хранишь их. Много памяти в тех стрелках. Когда в следующий раз их в руки возьмешь, вспомни, что я говорил тебе, когда вручал.

— Я и сейчас все отлично помню. «Носи их с гордостью, сын. Не забывай, время скоротечно. Его не повернуть вспять. Стрелки неумолимо идут вперед, с каждой секундой приближая нас к концу пути. Поступай так, чтобы ни о чем не жалеть. Будь достойным человеком. Будь мужчиной».

Черт! А ведь он подарил мне их вскоре после того, как застукал нас с Адель. Символичный подарок с напутствием, которому я не придал особого значения. Всю жизнь помнил эти слова, в сердце нес, а только сейчас, когда сам вслух произнес, почувствовал, сколько смысла в них вложено.

Медсестричка шмыгает носом и отворачивается. Слезы прячет. Проняло девочку мою. У самого сердце екнуло. Даже в господине Чеховском что-то светлое видеть стал.

— Надеюсь, эти слова хоть как-то помогали тебе, — добавляет он, вставая с дивана. — Не выбрасывай их. Вдруг когда-то своему сыну передашь.

Мнется, видимо, не зная, пожму ли я ему руку. И по плечу похлопал бы, и обнял бы, да понимает, что сам себя лишил этого.

— Будьте счастливы, — коротко говорит и выходит из гостиной.

Медсестричка смахивает слезы, смотрит на меня остолбеневшего и тихо произносит:

— Он любит тебя, Камиль. Просто он такой человек. Жесткий, грубоватый. Но любит.

Не знаю, что ответить. Гоняю в голове его проклятое напутствие и вспоминаю, куда часы делись после того, как Ермакова мне их вернула. Кажется, в квартире где-то бросил. Надо забрать.

— Иди, — велю медсестричке. — Догони его. Узнай, чем болен.

— И что? Он богат, наверняка по всему миру врачей испробовал.

— Врачей, работающих за бумажки. У тебя знакомые профессора есть?

Она сглатывает и кивает:

— Есть. Один и в Америке практиковал, и в Европе.

— Вот и работай, док.

— А ты?

— Домой смотаюсь.

— Камиль… — взволнованно произносит она.

— Все хорошо. — Целую ее в висок. — Скоро вернусь.

— Зачем тебе домой?

— Квартиру свою на продажу выставить хочу. Кое-какие вещи заберу.

Она округляет глаза, перестав дышать. Забавная такая, как ребенок.

— Ладно, — пищит, провожая меня взглядом.

Непривычно без нее в машине, пусто. Даже музыку включать не хочется. Еду домой, переваривая этот короткий разговор и признавая, что веду себя, как тряпка. Когда родной папаша бросил, Чеховской всеми принципами пожертвовал, взяв меня из детского дома. Помню, что с ним сестра общаться перестала, бывшая женушка тоже за бугор свалила, напрочь забыв и о нем, и об Адель. Будто Чеховской какого-то прокаженного бродягу домой приволок, а не мальчишку-сироту.

Отворив дверь своей захламленной квартиры, морщусь от бардака. Отвык от этого сарая, иначе теперь его вижу.

Твою мать, неужели я когда-то сюда свою девочку притащил?! Еще и на грязном коврике у порога заставил ее спать! А когда ее тошнило, на беременность все списал. Да тут и меня мутить начинает.

Продвигаюсь вглубь, словно в чужой берлоге. Роюсь в кухонных шкафах, ворошу постель, тумбочки. В ванной нахожу два использованных теста с неизменными одиночными полосками. Какое счастье, что она не залетела от Глеба!

Рука замирает над запечатанной тест-полоской. На автомате сую ее в карман: вдруг пригодится. Я бы даже хотел, чтобы пригодилась. Медсестричка хорошей матерью будет.

Часы нахожу на кресле. Губы изгибаются в улыбке, когда беру их в руки. Те самые, что я с гордостью носил в школе, в колледже, в армии. За которые глотку перегрызть мог. И перегрыз, когда одна падла сняла их. Поклялся, что вместе с рукой оттяпаю. Сдержал слово, глазом не моргнув.

Эти часы стали целой историей. О мужестве, о зверстве, о героизме, о крови. Но главное — об отце и сыне.

«Искупление, Камиль… Он винит себя в недолгой жизни Насти. Не давал ей покоя. Думал, жесткостью и деньгами все можно решить. Оказалось, не все. Его детки-то в него натурой пошли. А ты другим был. Копией Насти. Бездомных котят домой таскал, бродяг подкармливал, за слабых в школе заступался. Он трясся над тобой, ограждал от той гадости, в которой его дочь с сыном чувствовали себя как рыба в воде…»

Надеваю их на руку с теми неизменно первыми эмоциями, с какими надевал впервые. Подарок от отца! Пусть не думает, что я, как Адель и Ромка, наследство ждать буду! Землю переворошу, а найду того врача, что из могилы его вытащит. Он еще увидит своих внуков. Потому что у него есть сын, которому на него не наплевать.

Не успеваю собрать оставшиеся личные вещи, как мне звонит брат. С Адель о Фазе так и не вышло поговорить. Не удивлюсь, если гребаный Шаман через брата полез узнавать, как все прошло. Этого азиатского наркобарона трудно вокруг пальца обвести. Один попытался, теперь в бегах.

— Камиль, тебя где черти носят?

— Не ори! Я дома. Скоро приеду. Что случилось?

— Ты сидишь? Если нет, то сядь. Сейчас охренеешь. Я только что с адвокатом трепался по поводу доли Ермаковой в клубе. Ты прикинь, у этой стервы есть наследники!

— Я в курсе. У нее где-то в деревне родители-старики.

— И не только они. Она же весьма убедительна была, играя роль беременной. Так вот, оказывается, опыт был. У Ермаковой сын есть, Камиль! И папаша этого главного наследника собирается явиться к нам в гости для обсуждения получения наследства. Не знаю, как ты, а у меня булки сжались. Ведь пока единственная версия ее смерти — убийство от твоей руки…

— Заткнись, — шиплю я, в кулаке сжимая телефон.

— Я то же самое адвокату сказал. Но это правда. Он свидетельство о рождении видел. Пацану четыре года. Так что готовься, брат, к встрече с мужем Ермаковой. Залечивай свое ребро и купи новые боксерские перчатки. Махаться же будете? — усмехается он. — Ты не волнуйся. Если что, я об Асе позабочусь не хуже тебя.

— Ты, если хрень пороть не перестанешь, то соседом Глеба по палате станешь. Ты обещал, что с меня снимут обвинения, так работай, вместо того чтобы злорадствовать!

— Работаем, брат, работаем. Адвокат ковыряется.

— Плохо ковыряется. Пусть разгон набирает, но до встречи с тем типом я должен быть чистым!

— Боишься его?

— Ты дебил?! Я в глазах ребенка буду выглядеть убийцей его спятившей мамаши!

— Оу, об этом я не подумал. Не ссы, все будет. Давай.

Я отнимаю телефон от уха и сжимаю челюсти. Какая же мразь — эта Ермакова! Сколько лжи и сюрпризов после себя оставила!

Походу, о спокойной жизни, девочка, мы с тобой пока можем только мечтать.