Глава 2

Привлекательная стройная шатенка со взглядом кошки. Модельная и художественная школы привили мне отменный вкус и чувство стиля. Я знала себе цену, умела себя красиво и уместно подать. Стерва на светских тусовках, ангел во плоти на благотворительных мероприятиях. Я лицемерила. Только сейчас, запертая в четырех стенах, это понимаю.

Целый архив фотографий с универа, вечеринок, банкетов, фотоссесий. Я была звездой и заводилой. Парни сохли и флиртовали, девчонки завидовали и ревновали. А сегодня я блеклая тень той прошлой Эллы Ярославцевой.

Раньше обо мне шушукались, не веря, что нос аккуратный от природы, а не благодаря ринопластике, что пухлость губ не результат силикона, а белоснежные зубы — родные, а не виниры под цвет унитаза. Теперь обо мне либо шушукаются с жалостью, либо забыли.

Я ненавижу свое отражение. Почти не смотрю в зеркало, потому что вижу в нем потерявшую смысл в жизни трусиху, слабачку, неудачницу.

Быстро чищу зубы, собираю волосы в хвост, надеваю джинсы и свитер и спускаюсь к завтраку. Прием пищи для меня — автоматическая заправка бака. Ем, чтобы прожить еще один день. В ужасе. В мучениях. В терзаниях.

— Тебе обязательно нужно ехать? — спрашиваю у отца, ковыряясь в тарелке. — Новый год на носу.

— Это свадьба единственного сына моего друга, Элечка. В свое время он мне порядочно помог. Отклонить приглашение будет грубо с моей стороны. До нового года я вернусь, — улыбается он, слабо ободряя меня заботливым тоном.

Отцу шестьдесят шесть, но он до сих пор хорош собой: статен, подтянут, выглядит моложе возраста. Я очень похожа на него. Всегда этим гордилась и обижалась, если кто-то видел у меня сходство с мамой.

— Пап, а Богдан не может заняться делами? — осторожно уточняю, пока у него приподнятое настроение.

Богдан — мой брат, папин сын от первого брака, — намного старше меня. Папе едва исполнилось восемнадцать, когда он впервые стал отцом. Брак молодых был недолгим, но он никогда не пренебрегал Богданом. Помогал деньгами, участвовал в его воспитании, оплатил учебу заграницей, женил его, помог раскрутить бизнес. Богдан благодарный сын и брат. Наизнанку вывернется, если его о чем-то попросить. Каждый день звонит узнать, как у меня дела. Часто навещает. В отличие от Руслана.

Мой племянничек старше меня на целых восемь лет, потому что Богдан, пойдя по папиным стопам, тоже заделал первенца еще до армии. До свадьбы с той девицей дело так и не дошло, а родившегося малыша она без зазрения совести повесила на Богдана. Чтобы не портить ему жизнь и молодость, отец взвалил воспитание внука на свои плечи. Кстати, моя мама, если верить слухам, не выдержала именно этого — его любви к Руслану. Была свято уверена, что нет у отца ко мне такого же обожания, как к сыну и внуку. Однако это не помешало ей бросить меня и уехать в Испанию со своим молодым любовником.

Сейчас Руслан живет отдельно. Учится самостоятельности. Пора бы уже. В тридцать-то лет!

Отец долго и упорно смотрит на меня, не говоря ни слова. Все понятно: это Богдан посоветовал ему привлечь меня к делам. Он давно возмущается, что я ничем не занимаюсь, никуда не хожу и становлюсь похожа на сморщенный овощ.

— Валентин Борисович, ваш телохранитель пришел, — докладывает горничная. Та еще вертихвостка. Все перед Русланом стелилась, а сейчас страдает, что съехал от нас.

— Не мой, — поправляет ее отец. — Эллы. Скажи Самиру, что ему не нужно позволение для входа в комнаты моего дома. Для него здесь все двери открыты. Он уполномочен быть членом моей семьи и хозяином этих стен в мое отсутствие. Главное — защита и сопровождение Эллы. — Он откладывает приборы, салфеткой вытирает уголки губ и встает. — Ну все, Элечка, мне пора. Водитель уже ждет. Не хочу опоздать на самолет. Будь хорошей девочкой. Я на связи.

Я встаю на непослушные ноги, едва сдерживая слезы. Обидно. Как он может мчаться на какую-то свадьбу, бросив меня одну?!

— И да, пока не забыл, Самир поживет здесь до моего возвращения. Пусть сам выберет себе комнату. Ты же проведешь ему экскурсию по дому? — Он целует меня в лоб и быстро отстраняется. А мне хочется к нему на колени, прижаться, вдохнуть родной терпкий запах, поплакать. Стать маленькой девочкой — его принцессой. — Лейла прогонит тебя по делам. — Отец сосредоточенно смотрит на наручные часы, а в следующее мгновение в его руках пиджак и кейс. — Я позвоню, как прилечу в Махачкалу.

Будто от этого мне станет легче.

До машины отца не провожаю. Не хочу выглядеть жалкой в его глазах. Он не останется, это ясно. Своими слезами только испорчу ему настроение в поездке. Пусть отдохнет, развеется на празднике.

Из окна фойе смотрю, как уезжает со двора машина. Без отца становится холодно, неуютно. Страх, который вот уже полгода мелкими коготками скребет по моим венам, обретает вес, задавливая меня. Все кажется враждебным: двор, охрана, прислуга, стены дома, даже воздух. Ледяной. Тяжелый. Отравляющий.

Ворота закрываются, и мое подсознание воспроизводит скрип заржавевших петель подвальной двери. Этот звук до сих пор преследует меня, напоминая, насколько близки свобода и неволя, сказка и ад, жизнь и смерть.

Выдохнув, разворачиваюсь с единственной целью — уйти в свою комнату, запереться и притвориться больной и немощной. Тогда Богдану придется самому заняться делами отца. Не заставит же он недомогающую сестру работать!

Стена. Мощная и непробиваемая. Именно ее представляет собой мой телохранитель. Я натыкаюсь на него, не ступив и шага. Он будто из ниоткуда вырастает передо мной и, не дав сообразить, как давно стоит за моей спиной, нависает сверху, сверля ярко-синими глазищами.

Я ощущаю его запах — бодрящий, сильный, горьковатый, с энергией его несокрушимости.

Мой взгляд скользит по его широкому лицу, опускается на яремную впадину, под которой вьется густой черный волос. Этот зверь безусловно выточен из камня. Его громадность впечатляет, пугает, завораживает. Потрясение, от которого захватывает дух и во рту становится сухо. Я пытаюсь сглотнуть, но тщетно. Все мышцы парализованы.

Сколько ему лет? Тридцать пять? Сорок? Навскидку и не скажешь. В глазах годы, на лице ни морщинки. Будоражащий мужчина. Обволакивает меня струящимся гипнозом. Горячим, как кипяток. Волнует своей кричащей смесью покоя и опасности. От него хочется бежать, за него хочется спрятаться.

— Не хотел вас напугать, — произносит он негромко, хрипло и провокационно, — Элла Валентиновна.

— Вы вовсе не напугали, — вру, сжимаясь в комок.

— Какую комнату я могу занять?

Я замечаю небольшую сумку в его руке и задерживаю взгляд на венах под смуглой кожей. Он кулаком бетонную стену пробьет и не поморщится.

— Где вам будет удобно, — пищу, позвоночником упираясь в холодное окно.

— Позволите мне осмотреться? Комната с хорошим обзором — идеальный вариант в защите хрупкой леди.

— Я не хрупкая, — спорю, напрягшись. Собственно, и не леди. С Никитой у нас все случилось еще год назад. Прикусываю язык, уловив усмешку в его чертовски пронзительных глазах.

— Валентин Борисович сказал, вы проявили инициативу устроить мне экскурсию. Я буду рад от вас узнать о сильных и слабых сторонах.

— У меня нет слабых сторон, — продолжаю зло.

— Я о доме, Элла Валентиновна.

Чувствую себя круглой идиоткой. Трудно сконцентрироваться и уловить суть разговора, когда от одного вида этого Самира подкашиваются колени.

Да уж, отец постарался. Как мне вернуться к обычной жизни в компании этого быка? От меня люди разбегаться будут, опасаясь, что он ненароком заденет их плечом или испепелит взглядом.

— Итак, — возвращает он меня к нашей первой и весьма странной беседе, — с чего начнем?

— А вы что хотите для начала посмотреть? — уточняю, чтобы не терять время.

Самир делает шаг вперед, едва ли не наступая на носки моих балеток. Не оставляет между нами и десяти сантиметров, вынуждая меня замереть от неловкости и ужаса. Смотрю на него снизу вверх и жду броска кобры. Он чуть склоняет голову, изучая меня и взглядом выбивая цифры на ценнике. Склоняется еще ниже, понижает голос до утробного шипения и отвечает:

— Вашу комнату.

Вокруг воцаряется вязкая тишина. Зловещая. Обманчивая. Ведь я знаю, что няня и горничная где-то за углом. Затаившись, подглядывают, подслушивают, чтобы потом перемыть кости хозяевам.

Единственный звук — хруст нового костюма Самира — восстанавливает во мне распавшийся на осколки рассудок, стоит ему поднять тяжелую руку и ладонью упереться в стекло над моим плечом. Его пряный парфюм настолько приятен, что я делаю глубокий вдох.

— Холодное, Элла Валентиновна. Не прислоняйтесь. Берегите себя.

Его пальцы вольно ложатся на мое плечо. Чуть сдавливают, отводя меня от окна. Сильные, цепкие. Я пристально смотрю в его синие глаза под густыми прямыми бровями и поражаюсь его общительности и галантности. С виду и не скажешь, что эта громадина стальных мышц способна на внятную речь, адекватные мысли и схематичное решение вопросов.

Жар от его ладони я чувствую даже сквозь шерсть свитера. Гибельный. Согревающий. Он раскаляется, течет потоком бодрящей энергии вниз по руке, уходит в кончики пальцев.

Не мужчина, а магнит с двумя полюсами. Дрожу от желания сбежать и досадую, когда он отнимает от меня руку.

— Так вы проводите меня? — спрашивает без намека на улыбку.

Я собираю часть себя во что-то более-менее живое и киваю на лестницу.

— Идемте.

Самир пропускает меня вперед и следует по пятам. Медленно поднимаясь по ступеням, я оборачиваюсь через плечо. Страх. Скованность. Смятение. Дикий восторг этим редчайшим мужчиной. Я не знаю, что тянет меня к нему? Что отталкивает? Знаю только одно: отныне он — моя тень.

— Здесь четыре спальни, — объясняю, указывая в коридор второго этажа. — Там отцовская и две свободные. Можете занять любую.

— Выходит, это ваша? — Самир останавливается у двери, которую я давно воспринимаю, как крышку гроба.

— Временно. Раньше я жила на третьем этаже. Он весь был моим.

— Больше туда не поднимаетесь?

— Нет настроения. — Я открываю дверь и вхожу в свою комнату.

Самир, не дожидаясь приглашения, тоже переступает порог.

Оставив сумку на полу, прямиком шагает к окнам. Действует смело, профессионально, по-хозяйски. Отодвигает портьеры, бдительно изучает вид из окна, смотрит вдаль, за забор, пока я, замерев на месте, разглядываю его профиль.

Невероятный мужчина. С него можно писать потрясающие картины, которые вызовут мурашки у женщин и трепет у мужчин. И хотя я не люблю небритость, густая черная щетина Самиру идет. Будто окончательный штрих, подчеркивающий его мужественность и неустрашимость.

— Что-то не так, Элла Валентиновна?

Заметил, что пялюсь на него. От неловкости отворачиваюсь. Комната у меня просторная, но вмиг сужается. Потолок будто ниже становится. Здесь слишком много Самира. Во всех смыслах.

Обнимаю плечи руками. Возвращаю взгляд к его лицу. Не красавец, но есть в нем что-то притягательное. Какой-то шарм. Глубокий. Таинственный.

— Как мне к вам обращаться? — спрашиваю, признав, что нам с ним придется много времени провести вместе.

— На «ты». Просто Самир.

— Окей, — вздыхаю. — Как обзор?

Самир чуть поворачивает корпус, окидывает взглядом комнату и отвечает:

— Мне будет удобно на той софе.

Моя голова непроизвольно поворачивается к дивану у стены. Он что, действительно собирается жить в моей комнате? Хам!

— Смешная шутка. — Пытаюсь улыбнуться, но мышцы лица лишь судорогой сводит.

— Я не шучу, Элла Валентиновна. — Его глаза упираются в меня, невидимыми нитями опутывая мое тело. — Подойдите сюда. — Приглашающе протягивает вперед руку.

Господи Иисусе! Ко мне за последние полгода из мужчин только отец и брат прикасались. Осторожно, бережно. Времена, когда я на вечеринках могла ради фотографий обниматься с парнями, в прошлом. Сегодня я едва борюсь с паникой, стоит кому-то из наших работников мимо меня пройти. В каждом мужчине вижу того непойманного похитителя. Вижу заказчика. И не успокоюсь, пока на него (или их, если это разные сволочи) не наденут наручники. Пока за его спиной не закроется тюремная решетка.

Я игнорирую ладонь Самира и протискиваюсь между ним и окном. Спиной чувствую его жар и сжимаюсь.

— Смотрите. — Его рука появляется поверх моего плеча, палец тычет в стекло. — Оттуда ваш особняк как на ладони. Опытному снайперу с крутой винтовкой не проблема проникнуть в каждое окно этого крыла. Оттуда, — он указывает на софу, — мне окно прекрасно видно. Я даже ночью наблюдать смогу.

Самир отходит от меня, и я позволяю себе рассмотреть его походку — твердую, равномерную, отчасти царственную. Берет свою сумку, ставит на край стола и звякает молнией. Моему взору предстает оптический прицел. Что-то подкрутив в его механизме, Самир возвращается к окну и локтем касается моего плеча, когда всматривается вдаль. Я отстраняюсь. Достаточно его прикосновения в фойе.

— Сами посмотрите. — Подает мне прицел.

— Нет, спасибо, я вам верю.

— Вот так сразу?

Мне показалось, или в его голосе проскользнула усмешка?

Резко оборачиваюсь, вперив в него жесткий взгляд. Он снова склоняет голову. Выжидающе. Издевательски.

— Отец не нанял бы сомнительного человека, — отвечаю громко и внятно.

— Значит, вы не против моего проживания в вашей комнате?

— Живите. Я перееду в другую.

— Только если я разрешу.

Меня захлестывает возмущение. Кто дал ему право распоряжаться моей жизнью? Ведет себя как хозяин дома, в котором гостья — я, а не он!

Открываю рот, чтобы нагрубить, но выдыхаю. А смысл, собственно, сопротивляться? Какая разница, в какой комнате я буду жить, и с кем? Краше мои дни не станут. Тьма не развеется.

Уголок его губ дергается. Победоносно. Торжествующе.

Отставив прицел на полку шкафа, Самир двумя пальцами расстегивает пиджак. Я замираю, заметив ремни наплечной кобуры, а он совершенно расслабленно интересуется:

— Где тут ванная? Хочу принять душ. От меня, наверное, разит потом. Я не успел помыться после утренней тренировки. Боялся опоздать в первый рабочий день.

— Нет, не разит, — мотаю головой, думая, может, у меня с обонянием что-то не то? Или он врет, что занимался? Хотя нет, такой бугай точно тренируется двадцать четыре на семь. Все-таки чувства подводят: умираю же. От него, наверное, несет, как от коня. — Там ванная. — Глазами стреляю за его спину.

— Я ополоснусь, вы не против?

— Да пожалуйста, — отвечаю небрежно, стушевавшись от его скоростного напора. — Если что-то понадобится, я к вашим услугам, — ехидничаю, конечно.

Задела меня его дерзость. Кусочек прошлой меня пробудила. Из времен, когда я огрызалась, если меня выводили из себя по поводу и без.

— На «ты», Элла Валентиновна, мы же договорились.

Сняв пиджак, Самир оставляет его на спинке кресла и ленивым шагом идет к двери ванной. Я исподлобья кошусь на его широченную спину, обтянутую белоснежной тканью. Все мышцы сквозь нее бугрятся, играют. Шокируют. Пугают. Поражают. И смущают.

Едва за ним закрывается дверь, как я достаю телефон из заднего кармана джинсов и набираю отца. Плевать — как, но пусть меняет это животное на другого служившего в армии ЧОПовца. На кого угодно. Хоть на терминатора! Потому что под защитой этого великана мне страшнее, чем без защиты вообще…