Глава 3

Месяц назад

Бесцветный голос следователя, как подтверждение того, что в отделе не особо шевелятся с поимкой моих похитителей, прокрадывается хищным пауком под мою кожу. Плетет плотную паутину на закрывшейся двери в прошлое.

Я сижу на ступенях лестницы, обеими руками взявшись за балясины балюстрады. Немигающе смотрю на желтую полоску света на полу перед кабинетом отца и вслушиваюсь в каждое слово. Голоса приглушены, но в мертвенной тишине особняка можно уловить суть разговора.

— Нет, к сожалению, кулон вашей дочери мы так и не нашли, Валентин Борисович. Преступники отрицают его воровство. Ломбарды патрулируются регулярно. Если украшение у того неуловимого подлеца или у заказчика, рано или поздно оно выведет нас на них. Но если оно было утеряно при похищении…

— Элла же вам ясно сказала, цепочку с ее шеи сорвали, — жестко напоминает отец следователю.

— Она могла что-то напутать. Девушка была напугана…

— Вы провели анализ ДНК? Разобрались с частицами кожи из-под ее ногтей?

— Да, собственно, поэтому я к вам и приехал. — Я слышу шелест бумаг. — Согласно экспертизе, выявленные образцы не принадлежат никому из пятерых арестованных. Но к моему глубочайшему сожалению, в нашей базе тоже никого подходящего нет.

— Что это значит?

— Мы сделали запрос в соседние области. Результаты прогнали через полстраны. Либо шестым похитителем, которого Элле удалось царапнуть, является иностранец, либо… это человек со стороны. Ранее не привлекался, а возможно, и вовсе впервые пошел на такое грязное дело. Нужда, понимаете ли, и законопослушных граждан на многое толкает.

— Так проверьте! Неужели у нас в городе и области столько нуждающихся в кровавых деньгах?!

Следователь нервно откашливается.

— Да, Валентин Борисович. У нас в стране тысячи родителей, готовых на все ради спасения своих больных детей, когда на их лечение требуются миллионы.

— Предлагаете забыть и простить этого подонка? Сделать вид, что ничего не было?

— Валентин Борисович, успокойтесь. Я лишь хочу, чтобы дело поскорее было передано в суд. А пока не все похитители пойманы, следствие стоит на месте. Они уже давно выдали бы его имя, но боюсь, они действительно не знают его, как и утверждают с первого дня. Они его так и называли — Шестым. Извините, мы не можем пойти по домам в поисках кулона вашей дочери и забора анализов у всех мужчин. Если Элла скажет, что ошиблась, и мужчин было пятеро, те сволочи, что сейчас сидят в СИЗО, сразу же пойдут под суд и получат свой срок.

— Но их было шестеро! — вскрикивает отец.

— Давайте не забывать, что кто-то анонимно позвонил в полицию и рассказал о том, где содержится дочь банкира Ярославцева. Он же сообщил, какое оружие у похитителей, когда у них обеденный перерыв и где в это время их дозорный. Без сомнений, это сделал тот человек. Может, совесть проснулась…

— Нам-то что с его совести?! — Звон стекла заставляет меня вздрогнуть. Отец что-то разбил — стакан, графин или пепельницу. — Моя дочь уже пять месяцев боится выйти из дома. Она даже во дворе подолгу не находится, потому что ее преследуют призраки!

— Поймите, Валентин Борисович, ваше ожидание возмездия только затянется, если мы не схитрим с показаниями. Возможно, мы никогда его не найдем. И что, ваша дочь всю жизнь будет сидеть дома?

— Я не позволю какому-то мерзавцу безнаказанно разгуливать по городу моей дочери!

Следователь тяжело вздыхает:

— Мне очень жаль. — Папка захлопывается, по полу скребут ножки стула. — В таком случае, мой вам совет: наймите для Эллы телохранителя. Не губите ее жизнь заточением в четырех стенах. Она жила в сказке. Вот и верните ей эту сказку…

Сегодня

Мой палец замирает над иконкой телефонной трубки под контактом «Любимый папа». Почему-то именно сейчас вспомнился тот его разговор со следователем. Он вышел из себя, потому что устал. Кричал, грубил. Потом полночи сидел в своем кабинете, а наутро за завтраком у него были красные глаза. Он плакал, я точно знаю. Ему было больно. Но он переступил через себя и предложил мне пожить у мамы в Испании. Помню, как я бросилась к нему на шею и стала умолять его не отсылать меня далеко от себя. Потому что мне нигде не будет спокойно, если рядом нет отца.

Вчера он нашел мне телохранителя, который защитит меня от любой опасности. Сегодня в бодром настроении отправился на праздник, а я своими капризами лишь испорчу его поездку. Он вернется, отклонив приглашение друга. Я стану причиной его некрасивого поступка. И это моя благодарность за полгода его кошмаров? Он шесть месяцев потратил на мой покой. Неужели я не смогу потратить неделю на его?

Убрав телефон в карман джинсов, глубоко вздыхаю. Взгляд падает на софу, на которой Самиру будет удобно. Почему-то губы изгибаются в кривой улыбке. До слуха доносится шум воды в ванной. Мой жуткий телохранитель начал свои водные процедуры, так почему бы мне не заняться делом?

Сую свой нос в его сумку: достаю аккуратно сложенные бумажные пакеты, в которых… О боже, трусы! Надо же, животные тоже носят белье. Конечно, разглядывать его я не собираюсь. Откладываю пакеты с бельем и носками, натыкаюсь на четки среди маек и трико, маленькую книжечку на арабском, в которой куча пометок, и на фотоальбом. Старый, затертый и напичканный фотографиями. Забавно, что кому-то такая древность нравится.

Убедившись, что вода до сих пор шумит, осмеливаюсь заглянуть внутрь.

Первая фотография совсем старая, черно-белая, сделанная годах в семидесятых или начале восьмидесятых. Бородатый мужчина, женщина в платке и двое детей: мальчик лет трех и малыш в пеленках. На следующем фото только дети. Уже постарше. Малышом оказывается пучеглазая девочка с пышными кудрями. Я невольно улыбаюсь, глядя, как она жмется к братику. Помню, как тоже в детстве любила тисканья Богдана.

Перелистываю страницу. Девочка уже старше. Трудно сказать точно, наверное, ей лет четырнадцать-шестнадцать. Она в платке, отчего может казаться старше. И меня одолевает тоска. В моем окружении ценится вызывающая обнаженность девушек. Тебя засмеют, если ты будешь скованной. А от этой девочки веет чистотой, невинностью, от которой щемит в груди.

— Моя сестра.

Я подпрыгиваю от голоса Самира. Словно гром среди ясного неба. Прикрываю рот рукой, заглушая истошный кошачий визг.

Самир смотрит на меня, чуть изогнув бровь. Его мокрые волосы зачесаны назад, по смуглой груди стекают капли воды, спускаясь по рельефному животу к полотенцу на бедрах. Он четким движением надевает на шею кожаный тумар на шнурке и аккуратно забирает у меня фотоальбом.

— Попросили бы, я сам показал бы вам семью, Элла Валентиновна. У меня от вас секретов нет.

Уже одна эта реплика настораживает. Люди, у которых тайн нет, об этом не твердят, потому что в этом нет нужды.

От его непроницаемого взгляда мне некомфортно. Воздух вокруг разряжается. Комната вновь уменьшается.

— Можете не извиняться за то, что перерыли мои вещи. — Самир указывает на кучу помятой мной одежды на столе. — Однажды я перерою ваши. И мы будем в расчете.

Уголок его губ лояльно приподнимается, и меня отпускает. Вовсе не чудовище. Не обидчив. Шутит. Зря я предвзята к нему. Отец не доверил бы меня непорядочному человеку.

— Ну и какие планы на сегодня? — приводит он меня в чувство, отложив альбом. — Валентин Борисович просил не затягивать с делами, а то его секретарша испортит ему поездку своими звонками. Вселим в нее уверенность в отсутствии поводов для паники?

— Предлагаете мне съездить в банк? — изрекаю затравленно.

Самир мажет по мне взглядом, берет чистую белую майку и отвечает:

— Нет, Элла Валентиновна. Я настаиваю.

Я злобно фыркаю. Настаивает он! Телохранитель настаивает, чтобы его подопечная выбралась из зоны комфорта и безопасности! Не знаю, надолго ли меня хватит, или все-таки придется испортить отцу поездку.

Его огромная туша вновь скрывается за дверью ванной, а я, насупившись, скрещиваю руки на груди и плюхаюсь в кресло.

Никуда я не поеду! Тем более — по приказу какого-то чудаковатого качка!

— Вы еще не собраны? — глумится он, вернувшись ко мне одетым в свой костюм и с гарнитурой скрытого ношения в ухе. — Элла Валентиновна, ваш отец благосклонно отнесся к некоторым отличительным тонкостям моей работы. Он позволил мне применять силу в случае ваших капризов.

Самир останавливается передо мной, послав на меня тень своей громадной фигуры. В его выразительных глазах серебрится блеск, словно лунный отсвет на водной глади темно-синего моря. Полгода назад я бы многое отдала, чтобы уговорить его стать моделью для моей картины. С замиранием сердца наносила бы каждый штрих на полотно. Я вкушала бы каждый миг эстетического удовольствия. Сотворила бы шедевр всей жизни.

— Что вы говорите? — ехидничаю. — Отец ни разу в жизни меня грубым словом не обидел. Он под страхом смерти не позволил бы кому-то пальцем меня тронуть…

Живо склонившись, Самир с легкостью вытаскивает меня из кресла и закидывает на свое плечо. Словно пушинку.

Секунду я отхожу от шока, пялясь в пол, а он уже выносит меня из комнаты. Уверенно, смело, с неким диктаторским попечительством.

— Как ты смеешь?! — начинаю визжать, дергаясь на его плече. Но увы, ни сползти, ни спрыгнуть. Он рукой сцепил мою талию в кольце, и не думая дать мне шанса вырваться. Я даже до телефона дотянуться на могу. Ударяю его по стальной спине. Еще раз. Еще. Сильнее. Бесполезно. Он и бровью не ведет, спускаясь по лестнице. — Да чтоб тебя! — рычу, обессилено повиснув.

— Наконец-то вы перешли на «ты», Элла Валентиновна, — произносит он. Ровно, без намека на одышку. Будто и не тащит на плече пятьдесят килограммов Эллы Ярославцевой.

— Элечка! — ахает няня, когда Самир проносит меня мимо нее.

— Няня! — взвизгиваю, протянув к ней руки. — Позвони отцу! Скажи, что его чудище тронулось умом…

Слышу его глухой смешок. Он еще и ржет надо мной, мерзавец!

Няня, сочувствующе поджав губы, качает головой.

Ну конечно! Отец развязал Самиру руки и предупредил всех, чтобы не вмешивались. Подозреваю, и Богдан в деле. Значит, вся надежда только на Руслана, заступник из которого тоже — так себе. Да уж, перспективы!

В фойе Самир ставит меня на ноги, но стоит мне дернуться в попытке сбежать, преграждает путь. Нас разделяет всего несколько сантиметров. Я дышу, как загнанная гончая. Тяжело. Сбивчиво. Будто это я тащила Самира на своем горбу. Он же абсолютно невозмутимый. Буравит взглядом. Терзает. Мучает.

— Я, Элла Валентиновна, тоже под страхом смерти никому не позволю к вам пальцем прикоснуться. Себе руку отсеку, но вас не трону.

Его горячее дыхание, касаясь моего виска, невидимыми импульсами вселяет в меня лучи уверенности.

Я растерянно бегаю глазами по его костюму, пока все мои мышцы сжимаются, реагируя на его пробирающее до дрожи заявление. Не нравится мне тон его голоса. Рядовые телохранители не говорят с такой… одержимостью.

Да, одержимость — самое подходящее слово поведению Самира: его взгляду, голосу, жестам. Похоже, он помешан на своей работе. Но у всего должен быть предел. Его должность подразумевает мою защиту, а не распоряжение моей жизнью. Он никто, чтобы принимать за меня решения.

Поднимаю грузные веки. Самир смотрит мне прямо в глаза. Упрямо. Дерзко.

— Почему? — спрашиваю едва слышно. Голос стирается в хаосе мыслей.

— Ваш отец мне много платит. Я заинтересован быть отличным служащим.

Хоть бы соврал! Сказал бы, что я безумно хорошенькая и заслуживаю звезд с неба. Невоспитанная дубина!

— И все? — подстрекаю его расщедриться на пару комплиментов принцессе, что полгода провела в замке в ожидании рыцаря, который спасет ее от дракона, отрубив все его головы.

— Я мог бы сказать, что сражен вашей красотой, — ничуть не мямля, отвечает он, беря мою шубку у подошедшей няни. — Но мне с вами все равно ничего не светит, поэтому я буду соблюдать субординацию. Вы не против, Элла Валентиновна?

Изобразив улыбку, я разворачиваюсь к нему спиной и дерганными движениями засовываю руки в рукава.

Господи, за что мне это?! Лучше бы я дальше увядала дома.

— Я избалована, Самир. Могу спровоцировать нарушить эту субординацию. — Застегиваю шубу, медленно поворачиваясь к нему. — Поверьте, вы со мной и суток не протяните.

Его губы растягиваются в улыбке, обнажая белоснежные зубы.

— Посмотрим, Элла Валентиновна. Я тоже с характером. Не советую вам лезть на рожон.

Указывает, распоряжается, советует. Цензурных слов нет, чтобы выразить все, что я о нем думаю!

Хмыкнув, обуваюсь в сапоги, беру у няни сумку и разворачиваюсь к двери.

Бесит. Все бесит! Я еще заставлю Самира написать заявление по собственному. Завтра же вернусь к своей привычной жизни узницы. А пока, чувствуя спиной, как няня перекрещивает мой путь, в сопровождении телохранителя с характером выхожу из дома. Этот день обещает быть насыщенным…