Эпилог
Отец отвозит меня в клинику незамедлительно. Даже не дает мне осознать свое новое положение, переодеться и, в принципе, опомниться. Я так и сжимаю тест-полоску, пока мы едем в город. Няня ободряюще поглаживает меня по плечу, а Майя все время улыбается. Она воспитана быть хозяйкой, женой, матерью. Она готова к этому. Я же только сейчас начинаю понимать, что не представляю себя в роли матери.
Хочу ли я этого ребенка? Ребенка от Самира? Безусловно! Но мне безумно страшно рожать и растить его в одиночку. В одиночку услышать его первое слово, стать свидетельницей первых шагов, готовить к жизни в этом непростом, порой жестоком мире. Я не Самир. Я сама лишь недавно начала делать первые шаги. Я сама еще некрепко стою на своих ногах и могу упасть. Как я взвалю на себя ответственность за ребенка?!
Но все эти пугающие мысли выветриваются, как только врач-узист показывает мне малыша на экране.
— Видите, это головка. А это — тельце. В следующий раз посмотрим пол, если захотите.
Я сжимаю пальцы отца и улыбаюсь сквозь слезы. Во мне растет частичка моего любимого Самира. Бьется сердечко крохотного малыша, для которого я — весь мир. Глядя на него, я обретаю уверенность, что все преодолею. Я вижу в нем свою награду за искупление. Благословение за то, что нашла себе силы измениться. Перевоспиталась. Я научилась ценить людей, а не использовать. Я научилась любить и доверять. Я смогла. Прошла последнее испытание. Потеряв тебя. Сгорела в своей боли и возродилась из пепла. И все это благодаря Самиру. Именно он шаг за шагом, где-то кнутом, где-то пряником, подготовил меня к реальной жизни среди людей. Она не может быть сказкой, не должна. Жизнь — это боль и дар. Она начинается с крупицы, которую ты даже не чувствуешь внутри себя, но которая дороже всей вселенной.
— Элла, это тебя. — Отец протягивает мне мобильник, едва я вытираю гель с живота.
— Кто? — спрашиваю, напрягаясь.
— Ответь, — кивает он.
Я подношу телефон к уху и, вздохнув, произношу:
— Алло.
Слышу сбивчивое дыхание и тонкий женский голос:
— Элла? Мы с тобой незнакомы, но я прочитала о тебе в письме моего брата. Я Назира. Сестра Самира.
Странно, но мне больше не хочется обвинять ее в чем-то. В этом попросту нет смысла. Поздно. Время не повернуть вспять. Все мы можем лишь идти вперед, оглядываясь только для того, чтобы впредь не совершать прежних ошибок, напоминать себе о набитых шишках и неизлечимых ранах.
— Элла, я собираюсь приехать. Нужно уладить вопросы по родительской недвижимости, — говорит Назира. — Мы могли бы встретиться? Я очень хочу познакомиться с тобой. — Она всхлипывает и делает паузу. — Этого хотел Самир.
— Конечно, Назира. Я тоже хочу познакомиться с родной тетей своего ребеночка.
Я кладу ладонь на живот, думая только об одном: теперь у нас с малышом все будет хорошо. Потому что я буду беречь нас.
Каждый день, каждый миг я буду жить ради нас.
Во имя чувств его отца.
В память о нем…
Тироль, Австрия
Зима для меня особенное время года, как и для любителей экстремального спорта. Сильные и уверенные смело прокладывают свои трассы на крутых склонах, покрытых нетронутым снегом, среди сосен и елей, там, где порой заметны лишь следы лисиц.
А такие, как я, спасают их, когда они пренебрегают техникой безопасности.
К спуску приближаются веселые норвежские туристы, когда моя рация хрипит приказом. Ниже по склону на моей полосе подвернул ногу ребенок. Я устойчиво встаю на сноуборд, вдыхаю полной грудью морозный воздух, поправляю наушники и горнолыжную маску и всматриваюсь в пятисотметровый слалом.
Чуть подаюсь вперед, визуально оцениваю изобилие поворотов, выставляю руку и трогаюсь с места. Нарастающая скорость учащает биение сердца. В костюме становится жарко. Дышать трудно, но это лишь сильнее будоражит. Адреналин снова и снова впрыскивается в кровь. Чище любого допинга и источника энергии.
Здесь, где за скользящей доской дымится снег и качают ветвями разбуженные деревья, я забываю о своем возрасте, о потерянных годах, о том, что я мертв. В отчетах, конечно же. Но вот уже пять лет, как Самир Закаев «похоронен» на мусульманском кладбище одной из региональных столиц России. И никому, кто знал его, невдомек, что сейчас он на другом краю континента выполняет снежный вираж, пока горы благоволят ему живописными суровыми склонами.
Ребенок — совсем малыш. Года четыре, может, чуть больше. Но держится молодцом. Его горе-инструктор, молодая девушка, которая появилась на нашем курорте совсем недавно, в панике бросается ко мне с мольбой помочь. Ее трясет. Понимает, что отвесят ей не только родители малыша, но и начальство.
— Тс-с-с… — Сажусь перед хлюпающим носом мальчишкой. — Как тебя зовут? — спрашиваю у него по-английски.
Поднимает большие карие глазки и моргает. На щеках уже высыхают дорожки слез, губки плотно сжаты. Маленький сильный мужчина. Предполагаю, что кавказец, и рискую спросить по-русски:
— Назовешь имя?
— Самир, — отвечает он бодро.
На секунду замираю. За последние пять лет никого не встречал с таким именем. Даже меня все тут Сэмом называют.
— Ну, показывай, где болит, Самир? — улыбаюсь ему и снимаю ботиночек. Шевелю его пальчики через плотные носочки, ступню. — Больно?
— Чуть-чуть, — кивает, втягивая воздух сквозь стиснутые зубки.
— Да ты герой, Самир. У тебя небольшой вывих. Снегоход дождемся? Или мне спустить тебя к родителям?
— Как? — озадаченно интересуется малыш.
— На спине. Видишь же, какой я большой. Вот эта тетя поможет тебе закрепиться. И прокатимся с тобой с ветерком.
Та самая названная тетя даже не дышит, не понимая, о чем мы с ним толкуем.
— Ладно, — соглашается Самир.
Я объясняю инструкторше, что нужно сделать и подаю ремни. Она пристегивает малыша ко мне. Маленького, почти невесомого, но такого смелого.
Снова встаю на сноуборд.
— Готов, Самир?
— Готов! — твердо отвечает мне прямо над ухом своим звонким голосом.
И следующие две минуты я выписываю зигзаги, даря этому ребенку те эмоции, за которыми он сюда прибыл.
Внизу нас уже ждет «скорая», куда я лично доставляю мальчика. Усаживаю его на одеяло, постеленное в карете, и пожимаю маленькую ручку.
— Молодец, Самир! Настоящий мужчина. Твой папа, наверное, тобой гордится.
— У меня нет папы… — грустно признается он, и в этот момент меня едва не сшибает с ног пулей метнувшая к нему девушка.
— Самир! Самир! Сынок! Ты как?! — Обнимая его, зацеловывает красные щечки, прижимает к себе и ругается: — Я эту инструкторшу на ленточки покромсаю! Чуть не угробила моего мальчика…
— Мам, все хорошо. Меня дядя спас…
— Какой дядя? — Она отлипает от малыша и поворачивается ко мне.
Вмиг исчезают все звуки: голоса, музыка, шум машин. Я перестаю замечать мелькающие туда-сюда силуэты. Вокруг все сливается в один затуманенный белый фон. И на этом фоне она — Элла Ярославцева. Девушка, когда-то ставшая моим благословением и наказанием.
Я не могу отвести глаз от ее побледневшего лица, а так хочется снова взглянуть на мальчика — ее сына, названного в честь… меня.
Жгучая пощечина приводит меня в чувство, отрезвляя от мимолетного помутнения.
— Ауч… — шипит Самир. — Мама, он меня спас.
Я шевелю челюстью. Хороший удар. А главное — заслуженный.
Но если бы я только знал…
Не даю ей и слова сказать, делаю шаг вперед и бросаюсь на нее с поцелуем.
— Е-е-е… — тянет Самир, окончательно теряясь в происходящем.
Элла напрасно пытается оттолкнуть меня, снова ударить, укусить. Спустя несколько секунд уже отвечает на поцелуй, прижимаясь ко мне, запрокинув руки за мою шею и тихо всхлипнув.
— Как ты мог? — шепчет мне в губы.
— Я должен был, Элла. — Нехотя отстраняюсь от нее и заглядываю в заблестевшие от слез глаза. — Я не мог отступить, не наказав виновных в трагедии нашей семьи. Но чтобы сделать это, мне нужно было умереть для всего мира. Лазухин помог.
— Ты бросил меня…
— Я думал, так будет лучше для тебя. Твой отец все равно не отдал бы тебя мне. Ты молодая. Чистый холст. У тебя все было впереди. С годами ты пожалела бы, что связала свою жизнь со мной.
— Откуда ты знаешь?! — навзрыд спрашивает она. — Я, наоборот, ни с кем другим не смогла связать свою жизнь!
Я большими пальцами утираю слезы с ее щек и снова целую ее. Как раньше — нежно и страстно. Упиваясь ею. С болью, какую может испытать только познавшее настоящую любовь сердце.
— И я не смог, — выдыхаю, лбом прижавшись к ее голове. — Если бы я только знал…
— Это ваш ребенок? — спрашивает у нас подошедший медбрат.
— Да! — отвечает Элла, шмыгнув носом. — Наш.
Наши с Самиром взгляды встречаются. Ну конечно, он мой. Он ведь так похож на меня. Точная мелкая копия.
— Ты мой папа? — произносит он, хлопая глазками.
— Сынок, давай поговорим попозже, — отвечает ему Элла, переключившись с меня на него. — Пусть дядя доктор тебя осмотрит. Хорошо? А потом…
— Мы поедем домой, — договариваю я, виновато глядя на самых дорогих мне людей. — Нам нужно о многом поговорить.
— Да, — соглашается Элла, — нам нужно о многом поговорить.
— Теперь мы будем жить здесь? — интересуется сын. — Я бы хотел. Мне тут нравится.
Элла косится на его вывихнутую ножку и хмурится:
— Весь в отца. Не ищет легких путей.
— А что? Неплохая идея, — пожимаю я плечом. — Тут красиво, свежий воздух. У меня работа, большой дом. Хорошее место для нового начала.
— Я так и знала, что ты в раю, — ворчит Элла, а сама украдкой улыбается, залезая в карету вслед за медбратом. Усаживается и протягивает мне ладонь: — Ну, ты едешь с нами?
Да.
Еду.
Больше я вас не брошу.
Никогда…