Глава 30

Самым сложным оказывается первый шаг — принятие, за которым следует эксперимент. И я решаю не начинать с малого. Идти — так твердо. Как Самир — вопреки! Гася боль, оборачивая ее оружием против зла.

Любимым быть легче, чем любить самому. По-настоящему. Отдавать себя без остатка и быть счастливым. А я хочу научиться. Хочу возродиться.

Отец не сразу всерьез воспринимает мое желание вернуться в универ, но после пары дней уговоров сдается. Улаживает все вопросы, и вскоре я занимаю свое законное место на потоке. Отвыкшая от сборищ и лекций, я вмиг становлюсь центром всеобщего внимания. Однако азарт зовущих меня на вечеринки однокурсников быстро угасает, когда они убеждаются, что их попытки напрасны. Теперь у меня другие увлечения. Достаточно одному парню с потока увидеть, как я вожу племянников на ледовый каток, как об этом узнают все.

Элла Ярославцева больше не звезда пати. У нее нет страниц в соцсетях, а в руках теперь не банка энергетика или наикрутейший мобильник, а старые четки с вышарканными деревянными бусинами.21b4bc

Элла Ярославцева больше не летает в облаках на лекциях, не рисует призрака с пустого места Никиты Рудова, не хамит преподавателям. Теперь она вникает в учебу, атакует интернет полезными статьями, усердно готовится к дипломной работе.

Элла Ярославцева теперь по выходным ходит с братом и его женой в кино. Каждый день созванивается с Русланом и поддерживает его во всех начинаниях. Теперь она видит в Майе родственную душу, а не залетную птичку, волей случая попавшую в золотую клетку. Теперь она восстанавливает свою оранжерею, копаясь в земле и разводя новые растения.

Элла Ярославцева продает все свои брендовые вещи и ненужные украшения, жертвует весь доход в благотворительный фонд и планирует открыть свой в помощь подвергшимся насилию женщин, если отец соизволит рассмотреть проект.

С такой Эллой Ярославцевой скучно. Но такая Элла наконец-то счастлива.

Мне нравится, возвращаясь домой, испытывать радость от того, что сегодня благодаря мне кто-то улыбался. Я начинаю чувствовать людей. Учусь им сопереживать. Я еще многого не знаю, не умею, но я стараюсь. И делаю для себя открытие: я не одна живу с заживо сжирающим меня горем. Но если у меня есть надежда, то у многих от нее не остается даже тлеющего уголька. Майя права: поздно, это когда захлопывается крышка гроба. В остальном же — все препятствия у нас в головах.

В этом году двадцать третье февраля у меня начинается не с глупого поздравления Никиты Рудова, не имеющего никакого отношения к армии. Я поздравляю мужчин — настоящих: отца, брата, племянника, Андрея Юрьевича, до сих пор копающегося в наших с Самиром делах. Я знаю, и Никита, и Хотэй сядут. Надолго. После всех очных ставок, расследований и судебных тяжб они получат свое наказание. Я поздравляю наших охранников. Символическими галстуками и открытками, но все же не с пустыми руками. Поздравляю преподавателей в универе. Даже между делом бросаю короткое: «С днем защитника отечества!», — профессору Рудову. Хотя мы с ним даже не здороваемся, и он уже написал заявление по собственному желанию. Свыше попросили. Дорабатывает последние дни.

А вечером после небольшого семейного праздничного ужина я поднимаюсь в свою студию. Здесь еще пахнет свежей краской после ремонта, но работать уже можно. Я так и не закончила портрет Самира, а душа рвется хоть как-то и ему отдать дань уважения. Родина спит спокойно, когда такие, как Самир, борются с беззаконием.

Я уже размешиваю цвета на палитре, когда от внезапного головокружения теряю равновесие. Буквально наваливаюсь на стол, чтобы не упасть. Перед глазами плывет. Уши закладывает. Меня клонит в сон. Хочется добраться до дивана и просто упасть. Хочется холодной воды. И хочется воздуха — много-много, свежего, чуть морозного.

Рукой опираясь о стену, я выхожу из студии и бреду к лестнице. Остановившись у верхней ступеньки, снова шатаюсь. Отхожу и хватаюсь за перила. Мне нельзя спускаться. Упаду. Сломаю себе что-нибудь. Или вовсе — шею сверну. А я жить хочу. Ведь только-только начала, вкус почувствовала.

— Элечка?! — Взволнованная няня, заметив меня, бегом поднимается наверх и помогает мне сесть. Прямо на пол. — Валентин Борисович! Майя! — окликает она домочадцев, прикладывая ладонь к моему лбу и щекам. — «Скорую»! Элечке плохо!

Отец вызывает охранника, который переносит меня в комнату. Майя отпаивает водой, а няня нервно выглядывает в окно, пока мы ждем «скорую».

— Это все твоя кухня! — ворчит она на Майю. — Я так и думала, что когда-нибудь у кого-нибудь случится расстройство желудка!

— Вы по какому праву со мной в таком тоне разговариваете? — ощетинивается Майя, покосившись на няню. Чего у нее не отнять — это смелости по отношению к женщинам и прислуге. Заискивает она только при муже. Смирение уважением называет.

— Перестаньте, — прошу я, морщась. — Без вас тошнит.

Врач «скорой», явившийся меньше, чем через полчаса, просит всех выйти из комнаты и, осматривая меня, задает весьма интимные вопросы, вместо наводящих. Интересуется моей половой жизнью, менструальным циклом и состоянием грудных желез. Не сразу, но я все же отвечаю, что половой жизни у меня нет, как и…

— Менструального цикла тоже, — признаюсь тише.

— Как давно? — спрашивает он, что-то записывая в листе вызова.

— Пару месяцев. Наверное, из-за стресса сбился. У меня…

Мужчина достает из своего чемоданчика тест на беременность и кивает на дверь ванной:

— Дойти сами сможете?

— Вы что? Я… Нет… Я не беременна.

— Вы это точно знаете? Потому что симптомы очень похожи. Вам немедленно нужно в женскую консультацию.

Если не докажу ему, что я не беременна, он меня не направит к нужному врачу. Беру тест и отправляюсь в ванную. Мне уже полегче, поэтому помощь не требуется. Выполняю процедуру, как написано в инструкции, и выжидаю положенное время, пальцами постукивая по раковине. Через три минуты поднимаю тест и не верю своим глазам.

Меня приветствуют две четкие полоски.