Глава 29

Я вновь тень. Тень самой себя, своего призрачного прошлого и мрачного настоящего. Час за часом, день за днем, неделя за неделей моя жизнь не меняется. Все вернулось к тому, от чего я ушла, когда Самир взял меня за руку и выдрал из объятий затяжной депрессии.

Я сижу перед его портретом, держу в руках его четки и отчужденно перебираю бусины. Могу сидеть часами, днями напролет. Аппетита нет. Как и раньше, ем, чтобы продержаться еще один день. Желания с кем-то общаться и, тем более, обсуждать свое горе даже не возникает.

Меня никто не поймет, потому что они все еще видят во мне прежнюю Эллу. Ту, что, теряя выброшенных из ее жизни людей, самовлюбленно идет дальше. Эллу со скудной системой ценностей. Никто не поверит, что ее больше нет…

— Элла, я принесла тебе чай и пахлаву. — Майя ставит на стол поднос и любезно улыбается мне, а меня начинает мутить от ее заботы.

Почему она ухаживает за мной? Почему мило со мной общается? Почему не выскажет мне, что я ничтожество, не заслуживающее даже воздуха?!

Подскочив со стула, переворачиваю этот проклятый поднос и кричу ей в лицо:

— Уходи! Что ты возишься со мной?! Убирайся отсюда!

Вздрогнув, Майя опускает лицо и осторожно отходит в сторону.

В студию заглядывает няня. Видимо, примчалась на мой рев, или следит за каждым шагом молодой госпожи Ярославцевой.

— И ты! — рявкаю ей. — Уйдите с моих глаз! Исчезните!

Я со всей силы толкаю стол с красками и кистями. Он падает с бьющим по ушам грохотом. Все принадлежности рассыпаются по полу, заляпывают его пятнами. Я бросаюсь к окну, распахиваю его и начинаю выкидывать на улицу свои картины, приводя в замешательство охрану во дворе.

— Оставьте меня в покое!

Я переворачиваю мольберт, этажерку, фонарики. Срываю шторы. Ногой отталкиваю от себя стул, на котором мне позировал Самир. Хватаю еще одно полотно и бросаюсь к окну. Но как только заношу его над подоконником, вижу любимые синие глаза. Пронзительные, яркие, говорящие без слов. В моих руках его портрет. Самир на нем живее, чем я во плоти. Всем своим видом призывает меня остановиться, оглянуться вокруг, вспомнить все, чему он меня учил.

Сердце сжимается в комок. В нем нет места для еще большей боли. Оно изранено со всех сторон, сожжено, растоптано. Оно уже рассыпается, превращается в пыль, забирая с собой все, что делало меня живой — эмоции, привычки, увлечения, любовь…

Я опускаюсь на колени и, обеими руками прижав портрет к груди, реву горькими слезами. Чувствую, как ладони няни ложатся на мои плечи. Она присаживается рядом, приобнимает меня и покачивает. Не причитает, не бежит жаловаться на меня отцу, не уговаривает успокоиться. Просто сидит рядом, не мешая при этом мне выплакаться.

Прости, Самир, но все твои усилия оказались напрасными. Я не из тех, кто способен измениться. Я слишком зациклена на себе. Я настолько тщеславна, что ненавижу людей лишь за их заботу. За то, что не дают мне умереть от горя. Каждый день вытягивают меня из могилы. Напоминают, что ничего не кончено.

— Неужели ты так слаба, Элла? — вдруг спрашивает Майя, заставив меня обернуться. — Меня гнусно оклеветали. Опозорили мою семью. Вышвырнули из дома, как собаку. Но разве я перестала дышать? В моих венах перестала течь кровь? Мое сердце остановилось? Нет. Я нашла свой путь, вцепившись в руку помощи, протянутую твоим отцом. Почему же ты так слепа? Почему не видишь знаки? Не идешь на свет? Почему обедняешь чувства Самира к тебе до бессмысленности?! — она повышает голос в своем укоризненном возмущении. — Они были пустыми? Никчемными? Лживыми? Поставив на себе крест, ты пренебрегаешь не только своей жизнью, Элла. Ты унижаешь его чувства!

Гордо подняв подбородок, она распрямляет плечи и тянет за край платка. Распускает свои роскошные черные волосы, швырнув традиционный головной убор в сторону. Всем своим видом показывает, что готова меняться во благо — себя и тех, кому она не безразлична.

— Жертвовать надо принципами, а не чувствами! Ты считаешь, что уже поздно меняться, а я скажу тебе так: поздно будет, когда над тобой захлопнется крышка гроба.

Сказав это, она выходит из студии. Оставив в легком ступоре не только меня, но и няню.

— Я не во всем согласна с этой девочкой, — произносит она после затянувшейся паузы, — но сейчас она в чем-то права. Ты своими страданиями никому лучше не делаешь. И я не думаю, что Самир пришел бы в восторг, увидев тебя в таком состоянии. — Няня вынимает из кармашка своих брюк зеркальце и протягивает мне. — Теперь только ты способна изменить отражение в нем. Не Самир, а ты. Ради него, ради себя, ради того, что между вами вспыхнуло. Ради будущего, в конце концов. Препятствий больше нет. Они здесь, — она пальцем касается моего лба, — в твоей голове. Ты либо их разрушишь и выживешь, либо поддашься — и станешь их добычей. Я все же надеюсь, что та Элла, которая в детстве не трусила дать отпор крупному мальчишке, возьмет себя в руки и всем докажет, что ее не сломить.

Слезы так и текут по моим щекам. Неугомонно. Горячо. Я смахиваю их рукавом кофты, утираю, глубоко вздыхаю и киваю.

— Докажу. Обязательно докажу. — Крепче прижимаю к себе полотно картины и шепчу: — Я люблю тебя, Самир. Всегда буду любить.