Глава 28

Мой мир рассекается пополам. Я отталкивала Самира, когда он был рядом. И держусь за него, когда он далеко. Я еще сжимаю его руку, чувствую его угасающее тепло, но с каждой секундой, забирающей его жизнь, я все яснее понимаю, что недостойна его. Он отдал мне сердце, раскрыл душу и пожертвовал собой. После того, как я раз за разом лгала ему и самой себе, использовала, причиняла ему боль своим недоверием. Я знала, что он придет, но где-то в глубине души молилась об обратном. Подсознательно призывала его забыть меня, потому что я не заслужила его милости и любви.

— Вы нам мешаете! — Меня грубо отодвигают в сторону, когда я рядом с каталкой бегу по больничному коридору.

Санитары «скорой» и медсестры что-то бурно обсуждают. Говорят о большой кровопотере, о группе крови пациента. Игнорируют заявление Лазухина, что у Самира четвертая положительная, ссылаясь на некомпетентность веры на слово постороннего человека.

Медперсонал скрывается в хирургическом отделении, куда меня не пускают. Я останавливаюсь перед закрытой дверью и безотчетно смотрю вперед. Голоса отдаляются. Дверное полотно расплывается. Время замирает.

Мне не под силу его спасти. Он там, между жизнью и смертью, с мыслью о моем предательстве. Я не просто глупая, раз не ценила Самира. Я бессердечная, циничная эгоцентристка.

Вокруг меня происходят какие-то стремительные события, подобные быстро сменяющимся картинкам. Лазухин с кем-то созванивается и докладывает, что вся группировка арестована, но его человеку выстрелили в спину. Дежурная медсестра, сопровождая спешащего в отделение хирурга, шустро рассказывает ему о крайне тяжелом состоянии экстренно поступившего пациента. Краем уха слышу разговор, что в банке крови нет четвертой положительной. Кто-то вздыхает: «Будем вливать другую».

Смахиваю с лица растрепанные волосы и замечаю, что рука в засохшей крови. Оглядываю себя. Шуба и брюки тоже запачканы. Я в крови мужчины, который третий раз спас мне жизнь. А что сделала для него я?

Любая сказка подходит к концу. Я слишком заигралась в принцессу и забыла о том, какими бывают финалы. Я привыкла, что мне все достается легко: деньги, развлечения, парни.

Я всегда думала, что Богдан готов выслужиться перед отцом, лишь бы не утратить его расположение. Но он пошел на риск серьезного скандала. Из-за меня.

Я думала, что Руслан не любит никого, кроме себя, а он позвал меня на самый важный бой в своей жизни. Потому что хотел, чтобы именно я была рядом в трудную минуту.

Я винила отца и его деньги в моем похищении, но причина подлого поступка Никиты кроется во мне.

Это не им на меня плевать. А мне всегда было плевать на них. Я думала только о себе. И Самир открыл мне глаза. Даже сейчас, лежа на хирургическом столе, он продолжает менять меня, заставляя переоценивать многие вещи.

Я ухожу в туалет, где снимаю с себя шубу и начинаю усердно смывать кровь с рук. Тщательно оттираю ее вокруг ногтей, не желая верить, что она принадлежит Самиру. Я не хочу думать, что больше не увижу его ярко-синих глаз, не услышу его уверенного голоса, не вдохну его головокружительный запах. Что он больше не обнимет меня, не поцелует, не скажет, что любит. Нет пытки хуже, чем знать, что ты — виновница в несчастье любимого человека. Это слишком тяжелый крест. Неподъемный.

Наблюдая за тем, как красная вода стекает в сливное отверстие, опираюсь руками о раковину и начинаю задыхаться. Меня душат слезы. В груди так больно, будто Хотэй в нее всю обойму выпустил. Секунду держусь, плотно сжав губы, но потом сдаюсь. Кричу не своим голосом, пальцами впиваясь в ободок раковины. Надрываю горло, рыдая. Глотаю горечь запоздалого прозрения и раскаяния.

На мой истерический крик прибегает санитарка. Вытаскивает меня в коридор, усаживает в кресло и окликает медсестру. Я ртом глотаю воздух, которого мне катастрофически не хватает. Не так страшен плен, как вот такие последствия — любовь всей твоей жизни на волоске от смерти.

Мне под нос суют нашатырь, к губам подносят стакан с водой. А я даже глоток сделать не могу. Просто рыдаю, совсем перестав себя контролировать.

— Элла! — раздается рядом голос Богдана. Брат садится рядом и притягивает меня к себе. — Нам только что сообщили!

Я носом утыкаюсь в его грудь. Туда и кричу, спрашивая его, почему? Почему именно с Самиром это случилось?

Богдан успокаивает меня, гладит по голове, крепче прижимает к себе, а мне кажется, я лечу в пропасть. И теперь ничто меня не спасет. Кончилась сказка. Я больше не принцесса.

Не знаю, сколько проходит времени, когда у меня не остается сил плакать. Я висну в объятиях Богдана, смотрю в никуда и шепчу что-то неразборчивое.

— Его оперируют, — сообщает подошедший к нам отец. — Майя вызвалась стать его донором. У них одна группа крови.

Майя… Ну конечно. Именно такая женщина нужна Самиру. Кроткая, послушная, благодарная. Она не просто будет верить ему, она будет видеть в нем бога. Я представляю, как они лежат рядом друг с другом, как по трубкам течет кровь, как Майя смотрит на него и молится за его здоровье, и слезы снова текут по щекам. Как бы я хотела оказаться на ее месте! Все бы за это отдала!

— Тебе лучше поехать домой, Элечка. Раиса уже выехала из санатория. Она за тобой присмотрит.

Отстраняюсь от Богдана и кошусь на отца. Он правда думает, что я спокойно поеду дрыхнуть в мягкой постельке, пока врачи борются за жизнь моего любимого мужчины?! Он считает, что няня заменит мне его?! Погладив по головке и напоив сладким чаем, решит проблему?! Кое-как совладав с эмоциями, набираю в легкие воздух, чтобы ответить, но замечаю вышедшего из операционного отделения хирурга.

Подрываюсь с места. Не могу по его лицу понять, как прошла операция. Должна знать, когда я могу увидеть Самира.

— Элла, Элла! — Меня тормозит Богдан, обняв за плечи и вернув в кресло. — Посиди. Отец все узнает.

— Как я могу сидеть, Богдан?! О чем ты вообще говоришь?!

Но он не пускает, и мне приходится безвольно наблюдать, как отец и доктор вполголоса обсуждают операцию. Потом папа надевает белый халат и уходит вслед за доктором в отделение. Я жду, больно сглатывая и вытягивая шею. Отсчитываю минуты, глядя на настенные часы. Четверть часа отнимает у меня целый клубок нервов, прежде чем отец возвращается. По пути снимая халат, он подходит к нам и окидывает меня молчаливым, сочувствующим взглядом.

— Ну?! — Тороплю я его, подпрыгнув с места. — Как он?!

— Элечка…

За его спиной появляется шмыгающая носом Майя. Обходит нас и тихонечко садится в кресло, опустив бледное лицо. Дрожащими руками теребит мокрый носовой платок, не говоря ни слова.

Я списываю это на стресс и сдачу крови. Снова смотрю отцу в глаза. Он становится еще мрачнее, уничтожая искорки надежды во мне.

— Элечка, — повторяет отец, — они сделали все возможное, но… — и на этом приговоре его голос меркнет.