Глава 32 – Чудовищно

Поднявшись наверх, я не иду в нашу комнату. Интуитивно, мне хочется оказаться сейчас подальше от Демида. И я захожу в самую дальнюю комнату, где уже пряталась от него, ещё когда только переехала в этот дом. Точно в такой же ситуации. Когда он пугал меня.

Шторы здесь тёмные, тяжёлые и не пропускают свет.

В сумраке я стягиваю плед с кресла и, завернувшись в него, сворачиваюсь на диванчике, невидяще глядя на дверь.

Зачем он так? В его силах щёлкнуть пальцами и сегодня же её здесь не будет. Почему, вместо того, чтобы распорядиться, он прессует её…

Мне невозможно это принять! Разве можно так с женщинами?

Закрываю глаза, вспоминая, то, что давно решила забыть. Как душил и бил по лицу меня Дагиев, рвал на мне одежду, унижал… А за пару недель до этого признавался в любви и клялся, что никогда не обидит. Он бы не остановился. Тиша выстрелил…

И после этой картины в комнате Натальи параллели проводятся сами собой. И я вроде бы понимаю, что Черкасов – это не Дагиев. Но… Он иногда ведёт себя чудовищно, неуправляемо.

Слёзы текут из глаз. Наваливается слабость.

– Злата! – слышу его голос в коридоре. – Злата!!

Уходи. Не могу я пока тебя любить…

Дверь открывается, бьётся об стопор.

– Злата, – делает шаг в комнату.

Опять присаживается передо мной. Сгребает в объятия. Губы скользят по моему лицу. И мои барьеры тут же обрушиваются. Как это может быть один человек, снова поражаюсь я.

– Зачем ты так? – шепчу.

– Потому что она тварь.

– А когда ты сочтешь, что тварь я, ты сделаешь также?

– Не сравнивай.

– Отношение к женщине легко может поменяться, Демид. Сегодня ты ненавидишь её, завтра можешь также возненавидеть меня.

– Да ты что, девочка моя? Ты – «мама»! Тебя только за одно это можно бесконечно уважать. Не сравнивай себя с этой кукушкой.

– Нельзя так прикасаться к женщинам, Дэм! Она – не твоя собственность! Прогони, но не издевайся!

– Ну, прости меня… С ней всё в порядке, уверяю тебя. Немного протрезвил под холодной водой, и всего лишь. Я не бил её.

Гладит меня по волосам. Слабость и беспомощность разливаются в моём теле словно тяжёлый жидкий металл.

– Не плачь. Она не стоит того. Эта пьяная тварь призналась мне, что травила тебя беременную. Мне ей премию выписать надо было?

– Это правда? – отстраняюсь от него, заглядывая в тёмные глаза.

– Она так сказала. Иди ко мне…

Забравшись к нему на колени, тихо плачу. От стресса, наверное.

Дэм расцеловывает мою грудь в вырезе.

– Я нагрубил… Был неправ.

Тянет вниз ткань, подцепляя бюстгальтер. Перехватываю его руку.

– Я хочу с ней поговорить.

– О чем? – напрягается он. – Она пьяная, истеричная. То угрозами сыпет, то себя предлагает.

– Меня врач тогда обвиняла, что я пила таблетки, чтобы сделать выкидыш. Наталья могла подмешать мне такие?

– Думаю, да. Ну что плачешь? – хмурясь стирает слезы с моих щёк.

– Не знаю… Вспомнила кое-что. Своё. Когда ты её там… – зажмуриваюсь. – Топил в этой раковине.

– Какое ещё – «своё»?! – цедит он. – Родион?…

– Нет. Дагиев.

– Расскажи мне.

– Я не хочу. Он мёртв.

– Он тебя изнасиловал? – ладонями удерживает моё лицо, заглядывая в глаза.

– Не успел. Но он издевался, унижал.

– Расскажи мне.

– Что рассказывать, Дэм? Обстоятельства ты знаешь – замуж за него не пошла. Детали тебе интересны? Посмотри запись с камер из комнаты Натальи, если тебя интересует, как это выглядит.

– Так! – рассерженно. – Блядей от людей надо отличать, и первых ставить на место. Иногда жёстко. Иногда, необратимо. Ты же не жалеешь, надеюсь, что выстрелила в эту мразь?

– Не жалею.

– Вот. И про эту не парься. И на себя не проецируй!

– А если ты перепутаешь, Дэм? Первых и вторых?

– Ну, давай обсудим, ты теперь Черкасова, и тоже имеешь право голоса. Кого я должен пощадить? Родиона, который забрал мою женщину, обижал её, поторопил отца на тот свет, обворовал нашу семью? Его?

Отрицательно качаю головой.

– Может быть, Наталью, которая травила мою беременную женщину, чуть не убила маленького брата, своим попустительством и безразличием превратила его в овощ?

– Нет… – рвано выдыхаю я.

– Или может братьев Дагиевых, которые…

– Нет!

– Я очень рад, что мы с тобой пришли к единому пониманию, Золотинка.

Да. Об одном мне хочется просить его: не марать рук, не превращаться в тех, кого наказывает.

– Проводим Наталью, – поднимаюсь я.

Держась за его руку, иду следом за ним.

Травила нас с Варюшей… Зачем? Из зависти? Чему завидовать было? Я была также бесправна, как и она. Или – в надежде устранить наследника? Надеялась, что Черкасов оставит равную долю с братьями Марку, если устранить моего ребенка?

Люди отвратительны и безжалостны в своей жадности.

Притормаживаю Демида на крыльце дома, спускаюсь, подхожу к Наталье. Она, кутаясь в шубку, смотрит издали на детей. Встаю рядом с ней. Она словно постарела лет на десять. Потеряла миловидность. Неухоженная…

– Значит, ты пыталась убить моего ребенка. Подсыпала мне абортивные таблетки.

– Дура… Надо было самой пить, – скрипит она убито.

– С этого момента будем считать, что ты их выпила. Сына у тебя больше нет. А это… – киваю я на детей. – Оба мои.

– Куда мне ехать? – растерянно. – Демид забрал ключи от квартиры. Заблокировал карту. Скажи ему, пусть вернёт. Что тебе стоит.

Да, я могу его попросить. Но я не хочу.

– Квартира и принадлежит опекуну Марка. Так решил Альберт. А потом, когда вырастит Марк – ему.

– Всё ты у меня отняла! – зажмуривается она. – Всё!

Я ничего не отнимала. У тебя изначально ничего не было, кроме иллюзий. Но вслух этого не говорю. Не мне перед ней оправдываться.

– Я что-нибудь с собой сделаю! – зло агонизируя. – И это будет только ваша вина. Ты будешь воспитывать ребенка женщины, которую довела до самоубийства.

Игнорирую, смотря на детей. Наталья это всё говорит, а стыдно за нее мне. Зачем унижаться?

– Я хочу обнять сына! – вздергивает она подбородок.

В её словах нет любви, только упрямство и попытка продолжать скандал. Я бы умоляла за своего на её месте. Мне обидно за малыша. Моё сердце каменеет еще сильнее.

– Моего сына? Нет!

Не глядя на неё ухожу к детям. Поднимаю мальчика на руки высоко над собой. Кружу. Прижимая варежки к щекам, он чуть заметно улыбается.

Нина Андриановна не спрашивает, что происходит, когда Наталья начинает рыдать, унижаться и упрашивать Демида, превращаясь снова в ничтожную мышку. Нет, упрашивать не о Марке. О доступе к её счету. Божиться, что она всё наврала про то, что травила. Что ей нужна помощь. Что она пойдет к наркологу.

Мы, игнорируя происходящее, беседуем о погоде. Весна очень снежная… Няня катает детей маленькой снежной горки, которую построил Тиша.

Вдову наконец-то выводят. Мы замолкаем. Неожиданно Нина Андриановна выдает:

– Когда я умру, похороните меня где-нибудь на отшибе, под рябинами. Не выношу кладбища.

– Ну зачем Вы?…

– Теперь уже не страшно! – машет рукой.

А мне всё ещё страшно. И я понимаю, что желать смерти людям – чудовищно. Но некоторым я желаю… Аварии. В которой погибли мои родители. Но заикнуться о своих «желаниях» мужу – боюсь. Боюсь превратить его в убийцу.