Глава 13
Меня опять мучала бессонница. Первые дни я отсыпался и даже надеялся, что с ней покончено, но она, тварь, вернулась. Глаза закрываю и не могу уснуть, потому что отсутствие воспоминаний спать мешает. Да, оказывается, и так бывает. Психиатр говорил, что это одна из причин. Человек склонен предаваться воспоминаниям, из них сотканы его сны и даже фантазии. Невозможно представить себе то, чего не видел, а мой мозг наглухо блокирует мое прошлое, и это вызывает подневольный страх уснуть, увидеть нечто, чего не знаю. Либо наоборот – знаю, но не помню. Бредовое объяснение, но я хотя бы мог за него уцепиться, чтобы не сойти с ума.
Но еще одной причиной была женщина, которая срывала мне все планки и сжигала мое терпение. Я чувствовал адскую физическую потребность взять ее. На уровне инстинктов. У меня перегорали все предохранители, и контроль уплывал к чертям собачим, когда я чувствовал ее близко к себе. В губы впивался, а казалось, что она уже голая подо мной лежит, потому что возбуждало даже прикосновение губ губам. Так возбуждало, что в паху все в узел скручивало, и я понимал, что женщины у меня не было достаточно долго. В прошлой жизни я, видать, целибат соблюдал. Там, на улице, током все тело прострелило, и от голодной потребности взять ее свело судорогой все мышцы. Грудь ее сжал ладонью и повело, как от стакана чистого спирта. Забыл, и где мы, и холод не чувствовал.
И от голода этого ярость в висках пульсирует – какого дьявола так отбивается от меня будто от прокаженного. Что я уж такого сделал, мать ее? Вижу же, не равнодушна ко мне, пальцами почувствовал, как горячо и влажно у нее под трусиками, и как трясет всю от страсти, тоже ощущал. В какие игры мы с ней играем – два взрослых человека, которые, наверняка, за двадцать лет попробовали все, что только можно попробовать. От мысли о том, что я мог с ней делать, заболели яйца и пересохло в горле. Воображение рисовало самые грязные и бешеные картинки сумасшедшего секса. Я хочу знать, почему мы расстались. Я хочу знать все долбаные причины, какого дьявола она меня выставила за дверь. Если узнаю, что из-за козла своего с залысинами и брюшком, душу из нее вытрясу, а козлу рога в бублик скручу.
Когда в кабинет к ней зашел и увидел спящую, на несколько мгновений замер в дверях. Красота бывает разной, и я понимал, что это не та красота, от которой на улице челюсть отвисает или слюни текут, это та красота, на которую обычному среднестатистическому мужику смотреть боязно, потому что такие не позволят присвистнуть или языком прищелкнуть. К ним не подступишься на улице и не схватишь за коленку. Таких можно долго взглядом провожать и чувствовать себя лохом последним, потому что обломится тебе с ней в 99 %. А я раньше владел этой красотой, видел каждый день, просыпался в ее постели. У меня не возникало вопроса – любил ли я ее. Я был уверен, что любил. Так любил, что даже сейчас, ни хрена не помня, я все равно чувствую эти бешеные эмоции от нежности до ярости и дичайшего возбуждения. Миксом безумия. Смотрю, как ноги под себя поджала и волосы на лицо упали, на грудь, размеренно поднимающуюся под домашним платьем, и хочется наклониться и вдохнуть запах кожи у ключицы, где родинка, и вниз губами к глубокой ложбинке между тяжелых полушарий кончиками пальцев по коже, ожидая реакции ее тела. На колени опуститься и ноги стройные в стороны развести, чтобы ту влагу, что сегодня пальцами чувствовал, ощутить губами вместе с ароматом ее плоти. Дыхание участилось, и я сильно сжал переносицу, чтобы успокоиться, а потом склонился и поднял ее с кресла. Руки тонкие вверх взметнулись и тут же шею мою обвили, лицом в грудь мне уткнулась. А я так и стоял. Дурак дураком, с ней на руках у кресла. Боролся с ядовитым желанием швырнуть обратно и разбудить бесцеремонно и с рычанием голодного зверя, задирая подол, придавливая всем телом к спинке кресла, а вместо этого понес по коридору в спальню. В постель уложил, одеялом прикрыл и, стиснув челюсти, закрыл за собой дверь.
Так и не уснул. Встал с дивана, к окну подошел, форточку открыл и закурил, подрагивая от холода. А что, если не выйдет ни черта? Если вот так и будет держать меня, как щенка нашкодившего, в стороне и к Славику своему вернется. Что я делать буду? И растерянность внутри появилась, как будто что-то оборвалось. Что у меня, у нынешнего Кирилла, еще есть в этой жизни, кроме них всех? Что еще имело для меня смысл? Что вообще имеет смысл для человека кроме семьи? Чем я дышал и жил? Как вообще позволил себе их потерять и целый год быть вдали? Посмотрел на свое отражение:
– Скажи, Авдеев? Ты и в самом деле был мудаком или притворялся? И как? Тебе нравилось притворяться? Как ты справлялся с этим? На что ты их променял? – закрыл форточку и вышел в коридор, чтобы заглянуть к дочерям. Сначала к старшей, через чуть приоткрытую дверь. Какой взрослой она казалась мне в первый раз и с каждым днем уменьшалась, становилась младше. Сейчас я видел всего лишь ребенка. Моего ребенка, который настолько обрадовался моему присутствию на ее соревнованиях, что, не сдержав эмоций, бросилась мне на шею прямо там в школе, а я к себе прижал, и самого в дрожь бросило. Пахнет от нее так особенно. И запах этот родной и знакомый. От него все щемит внутри. Моя девочка. Мясом чувствую, что моя. Наклонился, выключил музыку на ее айфоне и осторожно снял наушники, она забавно поморщилась и свернулась калачиком. Зашел к младшей, и тут же захлестнуло волной сумасшедшей нежности. Крошечное существо нагло водралось в сердце, обустроилось там по-свойски и уходить не то что не собиралось, а постепенно перетаскивало туда все свои игрушки, вещички, смешилки и капризы. Вот где любовь была абсолютной, без «но», без «если».
Она меня называла «только мой папочка», показывала язык сестрам и взбиралась на меня как на дерево, и эта бесцеремонность заставляла млеть, как последнего идиота. Спит с рисунком, на котором вчера нарисовала меня с мамой и себя. Когда спросил, где сестры, она заявила, что они у бабушки на целый месяц, а она теперь распоряжается мною сама, как захочет.
У меня оставался еще один уровень. Самый сложный, на мой взгляд – это средняя дочь. Она проявляла минимум эмоций. Нет, не отталкивала и не говорила колкостей. Глазищами огромными посмотрит и молчит, а мне хочется в ее головку пробраться и понять, о чем думает. Я ее к нам звал вчера, когда бесились с Лизой, но она демонстративно дверь у себя на ключ закрыла. Алиса сказала, чтоб я не заморачивался – Маша у нас странная. Все так говорят. Меня этот ответ не устроил. Вот и сейчас осторожно повернул ручку, а дверь все равно закрыта, а снизу полоска голубоватого света – от ноутбука, скорее всего. Я вернулся в кабинет и вошел в свой аккаунт в соцсети, восстановил его вчера с Алисой. Оказывается, его было легко взломать, так заявила моя старшая дочь.
«– Надо было к сотовому привязать, а ты…
– А что я? Можно подумать, я здесь сидел?
– Не сидел. Хотя последнее время я видела тебя онлайн.
– Я фильмы смотрел.
– Ага. И музыку слушал.
Сказала таким голосом, что я на нее вопросительно посмотрел.
– Ладно. Не важно, что ты там делал. Только в друзьях у тебя бабы одни.
– А должны быть мужики?
Она хихикнула, а я на дверь комнаты Маши посмотрел, и как-то паршиво внутри сделалось. Мы тут смеемся, а она там одна».
Вот и сейчас в аккаунт свой вошел и, нахмурив брови, увидел ее онлайн. На часы посмотрел – три часа ночи. Совсем девочка с ума сошла.
– Ты чего не спишь?
Написал и замер, ожидая, ответит или нет. Страница ото всех закрыта у нее. На авке не Маша, а девочка какая-то на крыше.
Дочь мне не ответила. Появилась надпись: «Была пятнадцать минут назад».
Уснул я только под утро. Слышал, как жена их будит в школу, как бегают босые ноги по коридору, хлопает дверь в душевой, и Женя шикает на детей, чтоб не шумели – папа спит. Губы растягиваются в улыбке, потом прислушиваюсь, как она пытается до Маши достучаться, а та не встает.
– Ты опять до ночи в ноутбуке сидела?
– Не кричи, мам.
– Посмотри на себя, глаза не открываются. Дай сюда свой телефон.
– Мам, пожалуйста.
– Телефон мне сейчас отдала. Ты наказана. Я интернет закрою на нем на неделю и ноутбук заберу. Надоело мне с тобой по-хорошему. Не понимаешь ты ничего.
– Делай что хочешь. Забирай.
– Маша, не отворачивайся. Я с тобой разговариваю.
– Я умываться иду. Что ты еще хочешь? Я отдала телефон. Ты хотя бы нашла время его отобрать.
Стукнула дверью, и я поморщился. Значит, и у Снежинки с ними не все гладко. Я с этим разберусь. Сегодня же разберусь со своей строптивой средней Анимешкой.
Задремал еще на пару часов. И мне сон приснился. Впервые за все это время. Дочь средняя снилась. Будто вот так на крыше стоит, на самом парапете, руки раскинула, и у меня все внутри обрывается. Мне жутко. Так жутко, что я весь холодным потом покрылся. И я боюсь не только за нее. Я крыши боюсь. Даже ногой ступить не могу.
Когда проснулся, вначале не понял, где нахожусь, а перед глазами все еще ее волосы светлые и рюкзак кислотного цвета, валяющийся на грязном полу, и какое-то предчувствие мерзкое, от него сосет под ложечкой и курить зверски хочется. Натощак и даже без кофе.
Вышел из кабинета. Прямо у зеркала сотовый Машин лежит. Взял с собой и вернулся обратно. Аккаунт ее вскрыл очень быстро. Запомнил, как вчера Алиса пароль восстанавливала мне и сказала о сотовом с смсками и кодом. Зашел на страницу к дочери. Вначале ничего не насторожило. Полистал вниз. Странные картинки, мрачные записи. От них внутри тоска поднимается. Глухая такая. Безысходность повсюду. Разве в ее возрасте не смотрят на новые шмотки, не сохраняют фото актеров или кадры из сериалов? Что ж везде серость такая. Ни одного светлого цвета. Словно я зашел в помещение без окон и без дверей и кожей чувствую нарастающую панику внутри.
Открыл альбом с фотографиями, там везде синий кит нарисован или одинокие подростки с изрезанными венами, сидящие на крыше. Ее фотографий нет.
Что за… Вернулся снова на страницу. Долго смотрел на надписи. На какие-то странные короткие предложения.
Вбил в поисковик «Синий кит».
От обрушившейся информации зашевелились волосы на затылке, сам не понял, как закурил. Холодный пот по спине градом.
Никаких друзей, кроме странной девочки с аватаркой бабочки с рваными крылышками. Открыл ее сообщения. Только та девочка ей и писала. Больше диалогов нет. Дрожащими руками пролистал на самый верх в начало. Сам еще не понял, что настораживает, но паника продолжала ползти вдоль позвоночника.
– Никому не говорить об этой игре;
– Всегда выполнять мои задания, какими бы они не были;
– За невыполнение любого задания ты исключаешься из игры навсегда, и тебя ждут плохие последствия.
– Я не скажу.
– Мы верим тебе, Маша. Когда готова начать игру?
И снова вниз к последним. Считая, сколько всего долбаных заданий, и на каком этапе сейчас моя дочь.
– Ты должна залезть на крышу, нанести порез на запястья и снять это на видео, – пишет неизвестная моей дочери неделю назад, а я холодным потом обливаюсь.
Новое сообщение увидел от дочери ночью.
– Не получилось тогда на крышу. Простите. Я снова в игре. Завтра все выполню. Вернитесь.
Смотрю файлы из чата и чувствую, как внутри все от паники инеем покрывается. Зашел на страницу гребаного куратора – была в сети больше недели назад. Примерно, когда меня по башке огрели, и я в больнице валялся. Даже за день до этого.
Пальцы сами отбили в сообщении.
– Еще раз, тварь, моей дочери напишешь – я тебя найду и убью суку! Начинай бояться. Я тебе синего кита на заднице выжгу.
Из дома выскочил, натянув куртку на расстегнутую рубашку. Лифт не стал ждать. По ступеням вниз, через одну. Лихорадочно застегиваясь на ходу.
В школе на меня, как на психа, посмотрели, когда я оттолкнул охранника и прорвался в здание. Он за мной, а я к расписанию и теперь уже по ступеням наверх. Дверь в ее класс распахнул, задыхаясь. Учительница мел выронила и, кажется, подпрыгнула на месте, а я взглядом Машу ищу и колотит всего. Увидел – сидит у окна. Даже не смотрит на дверь, пальчиками тоненькими по подоконнику водит, и опять все внутри сжалось. То ли от радости, то ли от боли. Захотелось в охапку ее сгрести и к себе прижать.
Охранник на меня сзади набросился и повалил на пол, а дети повскакивали с мест.
– Полицию вызывайте, Нина Антоновна, быстро. Этот чокнутый мимо меня проскочил без документов. Даже не представился! Быстро звоните!
– Не надо полициюююю, это мой папа!
Я как раз в этот момент охраннику заехал под ребро локтем, пытаясь освободиться. Увидел, как дочь к нам бежит.
– Отпустите его! Это папа мой! Папа!
– Не кричи, Авдеева! Вы почему в кабинет посреди урока врываетесь? Отпустите его.
Учительница кивнула охраннику, и тот разжал пальцы, отпуская меня. Я на дочь смотрю, взгляд вниз на руку забинтованную и снова в глаза.
– Как отца зовут, Маша?
В голове промелькнуло, что меня здесь явно никогда не видели. Даже имени не помнят.
– Кирилл Сергеевич.
– Покиньте кабинет, Кирилл Сергеевич. Если хотите поговорить, то у меня в кабинете после урока.
Я повернулся к ней.
– С вами я потом поговорю. Очень серьезно поговорю. Я забираю дочь.
– Так! Давайте выйдем. Нечего тут при детях угрожать.
Да кто угрожает? Я и не думал. Пока. Мы вышли за дверь в коридор. Охранник все еще не торопился уходить. Смотрел по очереди то на меня, то на Машу, то на Нину Антоновну.
– Идите, Станислав Петрович. Все в порядке. Это отец Авдеевой. Я сама разберусь.
– Разбираться не придется. Я дочь забираю с уроков. Справку, или что там надо, она завтра принесет.
Протянул руку Маше.
– Пошли.
Она некоторое время раздумывала, глядя на меня широко распахнутыми синими глазами, не решаясь подойти, и мне насильно схватить хочется, но я стараюсь себя в руках держать.
– Что за балаган вы устроили, Кирилл Сергеевич? Может, к вам социальных работников отправить? Девочка вас боится.
– Не боюсь я его! – крикнула Маша и сама меня резко за руку взяла и пальцы сжала.
– Я сюда не только социальных работников отправлю, Нина Антоновна. Но не сейчас и не сегодня.
– Не надо социальных работников. Папа из больницы вернулся неделю назад. У него травма серьезная была. Вы простите его, Нина Антоновна. Идем, – дернула меня за руку.
Вышли на улицу вместе, и я на автомате шарф ей на шее завязал и куртку застегнул.
– С рукой что?
– Кот поцарапал.
– Ясно.
Я сжал ее тоненькие пальчики и потащил за собой. Сам не знал, куда веду. В висках пульсирует и дышать нечем. Завел в один из подъездов, лифт вызвал. Наверх поехали. Она ничего не спрашивает, все так же молчит. Я дверь дернул на крышу, психанул, ногой ударил, ломая хлипкий замок, и за собой ее, к самому бортику.
– Папа!
– Мы играем. Тебе ж нравятся такие игры?
Меня колотит всего. Я сейчас с ума сошел от волнения, и это жутко, блядь, понимать, что ребенка можешь потерять в любой момент. Вот так просто играючи.
– Не надо.
– Что не надо?
Стал на парапет и руки раскинул, глядя в расширенные от ужаса глаза. Спиной к бездне стою и цепенею от страха. Дышать нечем на крыше этой.
– Давай и я поиграю. Тебе ж плохо живется. У тебя жизнь неинтересная, да? Так и у меня не сахар. Давай сразу в конец игры. Сразу на последний уровень.
– Папа! – кричит, и по щекам слезы катятся, – я не играла. Я так… я бы не стала. Я… Не надоооо. Я просто… я хотела, чтоб ты с нами, чтоб ты и мама… мне, – всхлипывает, слезами захлебывается, а я спрыгнул и к себе ее рывком прижал. Сильно-сильно. Дурочка маленькая. И я идиот. Полный идиот. Как я сразу-то не понял…
– Так я вернулся, малышка. Я с вами, видишь?
– Ты уйдешь. Она прогонит, и уйдешь.
– Не уйду. Слышишь? Я не уйду. Черта с два у нее получится меня снова прогнать.
– Врешь, – дрожит вся, и я вместе с ней, сильнее сжимаю и сам чувствую, как внутри все обрывается.
Отстранился и маленькое бледное личико ладонями обхватил.
– Не знаю, каким был раньше. И знать не хочу. Я вот он – здесь и сейчас, говорю, что не уйду от вас.
– Я так соскучилась, пап. Так соскучилась.
И сама ко мне всем тельцем прижимается. Как же я себя возненавидел в этот момент. О стены башкой биться захотелось.
– И я соскучился. Внутри соскучился.
– Ты же не помнишь меня…
– Я не помню. Мне не надо помнить. Я знаю.
Мы на той крыше еще долго сидели. Я ее по волосам гладил, а она сбивчиво говорила и говорила. За все время молчания выговаривалась. Рассказывала, как в игру попала, как ей написала девочка Таня и предложила поиграть. Я слушал и прижимал ее к себе так сильно, как мог. Мозги пока отказывали принимать все, что она говорила. Я понимал только одно – мой ребенок был настолько одинок, что какая-то долбаная Таня смогла влезть к ней в душу и заставить делать ужасные вещи… заставить мою девочку хотеть умереть. И это моя вина. Моя и… и Женина.
– Ты не говори маме, прошу тебя… ей и так плохо было. Она с ума сойдет. Не говори. Не надо. Умоляю тебя.
– Чего ей плохо было?
– Из-за тебя, она каждый день плакала.
Да, так плакала, что Славик появился.
– Плакала. Мы с Алисой вместе слышали.
Потом снова мне в глаза посмотрела.
– Если ты все вспомнишь, все равно не уйдешь?
Усмехнулся и погладил ее по щеке.
– Не уйду. Куда мне от вас уходить?
– К той женщине.
Я нахмурился, глядя на дочь, в блестящие от слез глаза.
– К какой женщине?
– Ты ушел к ней от мамы. К какой-то женщине.
И снова расплакалась, а я опять ее к себе прижал. Какая, к черту, женщина, что за бред здесь происходит?
– Не уйду, малышка. Зачем мне женщины какие-то, когда у меня ваша мама есть.
А сам чувствую, как опять трясти начинает. Да что ж там происходило в прошлом этом проклятом? Неужели, и правда, девку себе какую-то нашел? Да ты не просто мудак, Авдеев, ты мудачище, оказывается.
Зазвонил Машин сотовый, и я, увидев на нем «мама», тут же ответил.
– Да.
– Где вы? Кирилл, что происходит? Мне со школы звонили. Зачем ты Машу забрал?
– Тссс, тихо. Не кричи. Нам поговорить надо было. Все хорошо у нас. Домой уже идем. Я к тебе приеду через час. В офис надо…
– Зачем Машу забрал? – кричит, и в голосе тот же ужас, что и у меня внутри. Только она меня испугалась. МЕНЯ? – Что ты ей говорил?
– Она тебе потом сама расскажет. Мы знакомились. Ты чего кричишь так?
– Ты учителей напугал. Совсем с ума сошел.
– Не кричи, Снежинка. Собирайся, в магазин поедем за вещами моими. Предложение насчет соседства все еще в силе? Не передумала?
– В силе. Черт, Авдеев, ты мог мне сказать, что Машу заберешь.
– Я ее отец вроде, нет? Мне нужно у тебя спрашивать разрешения?
– С тех пор, как ты с нами не жил – да, должен спрашивать.
Я отключил звонок. Мы с ней это потом обсудим. Не при дочери. Многое обсудим. Пора правильные вопросы задавать. Хватит в прятки играть. Пусть все рассказывает. Я посмотрел на Машу.
– Злая.
– Это она умеет. Но она быстро остывает.
– Думаешь, мне влетит?
– Думаю, да. Купи ей шоколадку с орешками… ты раньше так делал… когда косячил.
Я рассмеялся и щелкнул дочь по носу.
– Видимо, последний раз я накосячил так, что шоколадки не помогли.
Она кивнула.
– Ну что? Никаких китов больше?
Отрицательно покачала головой.
– Вот и хорошо. Пошли в магазин, покажешь, какие шоколадки она любит.
– Пап, а ты мне телефон отдашь?
– Ну уж нет. Мать наказала, она и отдаст.
– Ничего ты не изменился.
Я рассмеялся, и она вдруг тоже.
– Но ты попробовала?
– А то.