Глава 12
Я никогда не знала его таким. Точнее, знала, но это было так давно. Очень давно. Напоминание из прошлого, когда я называлась еще его Снежинкой, и он умилялся нашей старшей дочери, когда она впервые назвала его папой. С годами многое забывается, жизнь летит вперед слишком быстро, эмоции сменяют друг друга калейдоскопом, и мы чаще вспоминаем, что было вчера, и совершенно не хотим помнить, как было раньше, много лет назад. Я привыкла за время нашего расставания вспоминать лишь последние события, не копать глубже и дальше. Особенно, если обиды затмевали все хорошее, что было между нами. Обиды и боль. Она вымотала меня до такой степени, что после нее, казалось, уже ничего не осталось. Все, как выжженная солнцем пустыня. Без оазиса и колодца. Так было легче. Думать о его недостатках, измене, брошенных в гневе словах… и бумагах с его подписью, лежащих в ящике стола. Последний штрих, который оставалось нанести на черный рисунок финала нашего брака. Зачеркнуть белый кусок полотна и больше не пытаться рассмотреть за темнотой наши счастливые лица. А ведь я так и не решилась это сделать. Подписать бумаги о разводе.
Смотрела на Кирилла, который что-то кричал, вскочив с места и размахивая руками, глядя вниз, на баскетбольное поле, где играла наша дочь. Он свистел и ругался, если кто-то из команды противника вырывался вперед. А потом орал Алиске, когда готовилась штрафной забить:
– Давай! Покажи им! А-ли-с-а-а! Надери им задницыыыы! – смешной такой, прыгает вместе с подростками. Скандирует название команды.
У меня на глаза слезы навернулись. И лицо ее счастливое вспомнила, когда она отца заметила, и у меня в горле так сильно запершило. Девочка моя любимая. Какая же ты еще маленькая и наивная. Глазенки распахнула широко и на него с немым обожанием. И все на лице этом треугольном: удивление и восторг, бешеный восторг, щеки раскраснелись. Я ее подъем эмоциональный почувствовала на расстоянии. Волной адреналина, так что сердце зашлось в бешеной пляске. Мяч в кольцо летит, и я уже знаю – она забила. По-другому и быть не может. Потому что его увидела. Впервые за все время, что занималась спортом, он пришел на ее соревнования, а ведь Кирилл сам занимался баскетболом в детстве. Оттуда и рост такой, и плечи широченные, и руки ужасно сильные. Смотрю, как рукава рубашки закатал и за перила держится. Широкие запястья, покрытые темной порослью, и вены вздувшиеся, а у самой ладони запекло от желания сжать его плечи и почувствовать, какими мощными могут быть эти руки, а как сладко сжимать умеют в объятиях. В животе вспорхнули бабочки. Быстро так, неожиданно, и дух захватило. Божееее, когда я такое чувствовала в последний раз?
– Снежинка-а-а, они выигрывают. Смотри, уже 10:9 в их пользу. Ааааа, моя девочка молодчина. Ты видела, как она их? Видела?
Глаза горят лихорадочно, и на меня смотрит, тяжело дыша, и я уже не могу слез сдержать. Соскучилась. До боли в груди, до жжения в горле и ломоты в костях. По такому нему соскучилась. Мой муж, мой мужчина. Вот он, рядом – протяни руку и счастье можно сжать дрожащими пальцами…
– Ты что? Ты чего?
Отрицательно качаю головой и быстро выхожу с трибун на свежий воздух. Вниз по ступенькам с черного выхода из спортзала. Подставить мокрые щеки осеннему ветру. Не могу. Господи, как же это невыносимо – опять все это испытывать и понимать, какая же я была счастливая рядом с ним раньше, как же безумно люблю его до сих пор. Так сильно, что рыдать хочется. И в голове пульсирует навязчиво: «А что если это тот самый пресловутый второй шанс, а что если мне попробовать?», и тут же едкой болью понимание, что рано или поздно он все вспомнит, и что тогда? Это же ненастоящее все. Он сейчас ненастоящий. Что я буду делать потом? Откуда отдирать себя? С какого дна, по каким осколкам снова собирать в единое целое, и соберу ли когда-нибудь? И дети. Как больно им будет, когда вернётся прежний Кирилл и снова уйдет от нас. Нет. Нельзя. Нужно взять себя в руки и выдержать… Но как выдерживать, если он рядом все время и взглядом этим душу травит, голосом своим, улыбкой невозможно-наглой, аурой секса дикого и нежности. Контрастом с грубостью и цинизмом. Закурила, глядя как при свете фонаря внизу кружится опавший лист, и капли дождя переливаются под лампой.
– Они выиграли, – запыхавшийся, веселый, и меня дрожью от его голоса пробрало так сильно, что я плечи руками обхватила, – а ты чего без пальто вышла?
Накинул мне на плечи свою куртку, но ладони не убрал, сильно сжал ими мои руки, и меня повело. Опять. Так сильно, что голова закружилась. Глаза невольно закрыла и губу прикусила. Очнись, дура наивная, очнись от своих радужных фантазий. Он же не такой на самом деле. Может, был когда-то, но очень давно. Люди не меняются. Приди в себя. Тебе же потом все это уже не пережить снова. Ты не выдержишь. А у тебя Лизка маленькая и работа. Возьми себя в руки. Кирилл не твой больше. Это призрак из прошлого. Он обязательно растает.
– Дома все в порядке?
– Дома всегда все в порядке, Кирилл. Они привыкли, что меня вечером нет, как, впрочем, и тебя.
Резко развернул меня к себе.
– Давай это оставим там в прошлом. А? Жень, давай оставим там, где-то далеко, словно не было ничего, – щеку мою пальцем большим гладит, и мне закричать хочется, чтоб не прикасался и чтоб не смотрел вот так. Не надо душу мне чайной ложечкой расковыривать, не надо снова заставлять себе верить.
Отбросила его руки и отвернулась снова смотреть на мелькающие полоски дождя под фонарем.
– Легко говорить, когда ничего не помнишь, верно? Зачем тебе это? Просто ответь на этот вопрос. Только не говори мне о том, что вдруг воспылал к нам ко всем безмерной любовью с первого взгляда и понял, что мы твоя судьба.
Кирилл взялся за перила лестницы, глядя, как и я, на полоску света у дороги. Подавила безумное желание провести кончиками пальцев по его щеке, вытирая капли дождя, сжала их в кулаки.
– Ты знаешь, я не стану говорить то, чего ты не хочешь слышать. Но не потому что тебе это не нравится, а потому что ты совершенно права – я не воспылал к вам безмерной любовью.
Внутри что-то больно оборвалось, и я замерла в ожидании удара. Пусть бьет. Так будет легче справиться и протрезветь, наконец-то.
– Я нашел ее внутри, понимаешь? Она там, где-то под ребрами или в голове. Понятия не имею даже, как назвать это чувство. Я смотрю на вас и понимаю, что это мое. Вы все – мои. Ты – моя. Дети – мои.
– Дети – твои, а я – не твоя, Кирилл. Забудь об этом, и нам всем станет намного легче.
Усмехнулся и нервно ладонью по мокрой щеке провел.
– Я так много всего забыл, что теперь не намерен терять даже маленький кусочек того, что являлось моим. Ясно? – обернулся ко мне и резко привлек к себе, – пока я чувствую тебя своей, ничего не изменится. А я чувствую. Я воевать с тобой буду, Авдеева. И ты проиграешь. Ты ведь знаешь об этом, и поэтому так боишься. Не меня. Себя боишься.
Уперлась руками ему в грудь, а саму шатает от ощущения его горячего тела, от мощи этой, от мышц стальных под рубашкой. Стоит без куртки, а сам такой горячий, как кипяток, и мне его жар передается.
– Не льсти себе. Твоя война давно проиграна. Не нарушай мои границы, иначе я могу применить к тебе санкции.
– Какие, например? – стиснул челюсти и отшвырнул окурок в темноту.
– Например, вышвырнуть тебя из дома и запретить к нам приближаться, Авдеев. До суда. Ты документы о разводе подписал. Мы не женаты больше. Ты права не имеешь теперь…
И осеклась, встретившись с его диким взглядом. Впервые боль там увидела и даже сама поморщилась, потому что резонансом ощутила и у себя внутри.
– Что ж до сих пор не вышвырнула?
– Пожалела. Жалость ты у меня вызвал. Такие эмоции тебе льстят? Я тебя пожалела, как любой нормальный человек. Потому что не чужим был когда-то. И не строй на этот счет никаких иллюзий. У меня своя жизнь теперь!
– Жалость, значит? А когда сегодня в рот мне стонала и в волосы впивалась – это тоже жалостью было?
– Это побочные эффекты. Не более того. Отголоски.
– Отголоски? А со своим еба…, – осекся, прикусывая щеку, чтоб не выматериться, – с ним тоже отголосками, или только и ждала, когда я уйду, чтоб перед другим мужиком ноги раздвинуть?
Сама не поняла, как ударила по щеке. Так сильно, что ладонь заболела.
– Ждала, понял? Да, бумаги твои подписала и сразу к нему в койку. Дай пройти.
Но он вдруг схватил меня за шею и жадно впился в мой рот губами, настолько неожиданно, что у меня дыхание перехватило, и я пошатнулась, но Кирилл не дал упасть, к себе прижал с такой силой, что затрещали кости. В затылок впился жестокими пальцами и языком в рот насильно, преодолевая сопротивление, вламываясь настолько беспощадно, что у меня по телу волнами электричество. Горячими огненными искрами, и возбуждение от его губ наглых запредельно сильное. В жар бросило. В лихорадку. Глухо застонала и сама в губы его впилась с той же дикостью, в волосы его мягкие, ероша их, стискивая жадными пальцами с такой силой, что их судорогой свело. И тут же отшатнулась назад, испугавшись собственного безумия.
– Отпусти, – шиплю ему в губы, вырываясь в тщетных попытках, но он все равно целует, за губы кусает, а потом сильно ладонью грудь сжал и большим пальцем по напряженному соску провел. Тяжело дыша выдохнул мне в рот:
– Т-ц-ц-ц, это тоже отголоски или от холода?
– Отпусти! – укусила сильно за губу, но Кирилл и не подумал разжать руки, только сильнее грудь сжал, а второй рукой скользнул под подол юбки и сразу между ног, где стало невыносимо влажно, я эту влагу внутренней стороной бедер почувствовала едва он меня к себе привлек. Так властно, так грубо. Когда голод его почувствовала, взрывная волна адреналина и похоти по обнаженным нервам. По сердцу, изнывавшему от тоски по его поцелуям и ласкам.
– И это отголоски? – провел рукой по влажным трусикам, и я опять замахнулась, но он перехватил руку и завел мне ее за спину, уже впиваясь жадным ртом мне в шею, и мне кажется, я снова вверх лечу на качелях. Высоко. Так высоко, что внутри все разрывается от восторга и жажды получить от него больше. Почувствовать его пальцы в себе. Вот эти длинные пальцы с обручальным кольцом, чтобы вошел ими резко и глубоко, продолжая терзать мой задыхающийся рот.
– Эй! Я вас по коридорам ищу!
Отшатнулись друг от друга и вместе обернулись к дочери. Я юбку быстро одернула, прячась за его спиной, а он руки в карманы тут же засунул.
– Вы что, деретесь, что ли? – глаза дочери округлились, смотрит на нас и медаль тоненькими пальцами судорожно сжимает.
– Это похоже на драку? – спросил Кирилл и вытер кровь с губы.
– Ну не знаю, на что это похоже, вам виднее, но вы вообще-то в школе. Ведите себя прилично.
Кирилл ей вдруг подмигнул, и я увидела, как складка между её бровей тут же разгладилась, и глаза засияли.
– Эмммм, вы целовались тут, что ли? Ты пальто свое забыла, ма. Держи. Хотя в папиной куртке ты очень даже ничего смотришься.
Хихикнула, а я куртку Кириллу вернула и пальто натянула, быстро застегивая пуговицы и стараясь не смотреть на Кирилла, который все еще трогал прокушенную губу кончиком пальца и, ухмыляясь, смотрел на меня… того самого пальца, которым. Чееерт. Сволочь. Ненавижу эту его самоуверенность.
– Так! Все! Едем домой. Нагулялись.
Дома я избегала Кирилла, как могла. Насколько это вообще возможно в одной квартире. Закрылась в кабинете, сославшись на работу, а сама прислушивалась к тому, что происходит за стеной. Первое время я все же работала над новым проектом. А потом отложила мышку в сторону и откинулась на спинку стула. До меня доносился голос мужа и младшей дочери на фоне музыки из комнаты старшей. И я почувствовала себя на безымянном острове, окруженная собственными обидами, которые бились о песчаный берег, смывая все замки, которые я там строила, слушая их голоса, смех, пока не уснула в кресле.
Проснулась от того, что меня подняли на руки, даже не проснулась, нет, а именно в полусонном состоянии почувствовала его запах и склонила голову на плечо, обвивая сильную шею руками. Мне же это снится. Когда он в последний раз поднимал меня на руки? А сейчас так осторожно несет, и я не хочу открывать глаза, чтоб не разрушить эту хрупкую иллюзию зарождения чего-то нового или давно забытого старого, но такого щемяще-дикого, что у меня сердце глухо бьется в горле, и, кажется, я взмываю вверх на все тех же дьявольских качелях. Конечно, я с них упаду… но потом. Не сейчас. Не в этот раз. Уткнулась лицом ему в шею, и от запаха захотелось тихо застонать. Как же нереально он пахнет. До боли соскучилась, до невыносимости, до какого-то сумасшедшего исступления. Боже, как я жила без его запаха целый год? Пусть этот коридор никогда не заканчивается. И я чувствую, как он сам втягивает аромат моих волос и сильнее сжимает пальцы на моей спине и под коленями. А потом осторожно укладывает в постель и накрывает одеялом. И хочется резко открыть глаза и закричать: «Не уходи! Кирилл, не уходи, пожалуйста!»
Дверь тихо закрылась, а я беспомощно заревела в подушку, потому что не могу. Гордость проклятая. Не могу простить.
* * *
Утром встала пораньше и, прихватив ту самую фотографию, поехала к свекрови. Она долго рассматривала снимок, сидя со мной на кухне и помешивая сахар в чашке с красными маками. Точно такие же чашки они со свекром подарили нам на свадьбу, и снова внутри защемило от нахлынувших воспоминаний, какими счастливыми тогда были.
– Конечно, я их знаю. Это друзья Кира. Трагедия тогда произошла. Кирилл не любит вспоминать об этом. Вот эти два – Вова и Миша, с ним в одном классе учились. Дружили они с начальной школы еще. Им тогда по семнадцать было. Вовка с крыши упал. Они как раз с моря все втроем приехали. На шестнадцатиэтажке вместе по ночам сидели. Место их там было. Как упал, никто не знает. Говорят, оступился и полетел вниз, а Кир с Мишкой даже удержать не успели. Выпили они тогда, – свекровь нахмурилась, вспоминая, – но Вовка сам упал. Парни тут не при чем. К нам и милиция приходила, и расследование было. Мать Вовки проклинала нас тогда, кричала, что это наши сыновья ее Вовку. Конечно, с горя кричала, но все же… страшно слышать такое. Дружбе конец пришел. Мишка в другой город уехал, а Кир… Кир не любил эту тему затрагивать. Я думала, ты знаешь. Года полтора назад, примерно, вдруг решил к Мишке съездить. Потом ко мне пришел с бутылкой водки. Лица на нем не было. На вопросы отвечать не захотел. До утра у меня остался. Я решила, что вы поссорились, но лезть не стала. Ты где фото нашла?
Я пока слушала, внутри все переворачивалось. Нет, я не знала. Мне он ничего не рассказал. И об этих друзьях я впервые слышу. Внутри стало мерзко и тошно – значит, за двадцать лет он так и не счел нужным рассказывать мне то, что причинило ему когда-то боль. Не заслужила я, видать, доверия и откровенности. Чего еще я о нем не знаю? Господи, с каким человеком я жила все эти годы? Что еще он скрывал от меня?
– Она была в вещах Кирилла, которые мне отдали в больнице.
– Странно. У меня такая есть в альбоме, но я не помню, чтоб он его доставал за все эти годы хотя бы раз. Сейчас посмотрю.
Мама Света встала из-за стола и пошла куда-то в комнату, а я снова фото взяла и повернула другой стороной. Чужим почерком написано:
«Вовка Жуликов.
Мишка Корчагин.
Кирилл Авдеев.
Анапа»
Свекровь вернулась с альбомом в руках. Села снова рядом и принялась листать фотографии, а я все это время смотрела куда-то в никуда. Это очень больно, вдруг осознавать, что человек тебе настолько не доверял. Я вдруг поняла, что он, на самом деле, почти и не рассказывал о себе, когда мы познакомились. Я ничего не знала о нем даже тогда, когда согласилась выйти за него замуж. Да мне и не надо было, я влюбилась как сумасшедшая, мне было наплевать, и кто он, и откуда. Я только рядом хотела быть. Замуж против воли родителей вышла. Они меня собирались отправить за границу учиться, а я им все планы сломала, когда объявила о замужестве. Мать с отцом даже на свадьбу не пришли, потому что разрешение на нее не дали. Мне ж семнадцать всего было. Правда, Кирилл уже тогда имел связи и эту дьявольскую напористость. Откуда-то взялась справка о беременности, и нас расписали без разрешения родителей.
– Жень, смотри. Странно, точно такая же фотография у нас. Кирилл ее не брал.
Я вынырнула из воспоминаний и посмотрела на маму Свету.
– Как не брал?
– Не брал. Вот она. На месте.
Свекровь повернула альбом ко мне, и я увидела несколько похожих фотографий с теми же друзьями. И точно такую же, как сжимала сейчас пальцами.
– Тогда откуда она у него взялась?
Свекровь пожала плечами и закрыла альбом.
– Может, с Мишей все же общался, и тот ему прислал? А вы не помните, в какой город Миша уехал?
– Дай подумать. Я с его матерью после похорон Вовки на рынке встретилась случайно. Она сказала, что квартиру продали и переезжают они. Типа, там мужу новую должность дали на заводе. Вспомнила. Да! Точно! Они переехали…
И назвала город. Тот самый. Из которого я Кирилла забрала. Из больницы.
– Что такое? Ты побледнела.
– Ничего. Ничего. Просто расстроилась, что Кирилл мне этого не рассказывал.
Свекровь отвела взгляд и подлила мне чай в чашку.
– Кир всегда был скрытным ребенком. Слова из него не вытянешь. Не жаловался никогда. Не рассказывал нам ничего. В школе подерется – говорит, упал.
– Но ведь я его жена.
– А я мать, – выдержала паузу, а потом мою руку своей накрыла, – как вы там? Ты хоть немножко рада, что он дома? Совсем чуть-чуть? Если б мой Сергей вернулся ко мне. Хотя бы на денечек. На часик. Я б с ума сошла от счастья, Жень. Ты не представляешь, как я жалею о каждой нашей ссоре. О каждом слове плохом в гневе сказанном, о том, что мало любила, мало счастьем своим наслаждалась. Мой муж хорошим человеком был, любящим. Кир на него похож очень. Ты же любишь моего сына. Я вижу. Этого не скроешь. Что ж ты так мучаешь себя и его? Прости его, Жень. Прости.
И столько боли у нее в глазах вдруг появилось, что мне захотелось в ответ сжать ее руку, но я высвободила ладонь и встала из-за стола.
– Не могу я пока. Не могу. А у нас хорошо все. Дети довольны, что он дома. Вчера на соревнования Алиски ездили с Кириллом.
– Да. Она мне звонила, рассказывала. Ты о детях тоже подумай, дочка.
– Я думаю. Я обо всем думаю и о них прежде всего. Спасибо, что все рассказали. Мне пора. Побегу на работу.
– Подожди, я тебе рогаликов положу. Его любимые. Вчера испекла.
Когда приехала в офис, тут же влезла в компьютер искать Михаила Корчагина того же года рождения, что и мой муж, из города *****.
Нашла троих. Двое не подошли по возрасту, а один совпадал по всем параметрам. Гугл даже фотку выдал именно этого человека на фотографии. Конечно, намного старше, но узнать можно. Особенно мне – фотографу. Отыскала и странички в соцсетях. Я полистала их и, нахмурившись, обнаружила, что везде Михаил был последний раз примерно одного и того же числа полтора года назад. Через соцсети вышла на его маленький бизнес по ремонту автомобилей и там же нашла номер телефона. Тут же набрала. Мне ответили не сразу, а с третьего или четвертого звонка. Низкий женский голос с удивлением произнес:
– Алло.
– Здравствуйте, простите за беспокойство. Я хотела бы поговорить с Михаилом.
– А вы кто такая?
– Я?… Я насчет рихтовки автомобиля.
На том конце провода несколько секунд молчали.
– Миша погиб полтора года назад. Не звоните сюда больше.
И отключила телефон, а я так и застыла с сотовым в руках. Смотрела на дату вконтакте «заходил 12 мая 20**г».
12 мая. Это была суббота. В голове вдруг вспыхнули воспоминания, как Кирилл ночевать не пришел. Как звонила всю ночь напролет на закрытый сотовый, как боялась свекрови сказать, что нет его, и со слезами на глазах набирала полицию, больницы и морги. А он утром вернулся пьяный, упал спать на диван в кабинете, а потом сказал, чтоб не лезла в его жизнь. Что я его душу своими допросами. Это была наша первая серьезная ссора. Вечером он приехал тоже выпивший. Мы тогда неделю не разговаривали. Примерно с того дня и началось между нами отчуждение, которое я считала временным.