8. День четвёртый. О родственных связях, прошлом и планах на будущее

Вадим Станиславович Ливарский редко выходил из себя. Даже жена и сын могли пересчитать по пальцам случаи, когда он кричал. Возможно, причина его сдержанности крылась в Афгане, из которого он вернулся молодым стариком. Может, в девяностых, когда попытки подняться наверх часто оборачивались в лучшем случае переломами и обнулением всех счетов. Никита привык видеть отца спокойным, сдержанным, уверенным в себе. В его детских воспоминаниях отец всегда сидел на кухне, за столом, и много курил, глядя в одну точку. Потом, когда удалось, наконец, нащупать дорогу наверх, к большим деньгам, стало проще, но отчего-то именно тот образ уставшего курящего мужчины казался Никите самым настоящим. Отца он уважал, хотя с каждым годом всё реже обращался за советом. Честно просматривал квартальные отчёты их холдинга, порой даже вносил дельные предложения, но связывать свою жизнь с ним не хотел. Пока Вадим Станиславович в дела сына не лез, рассудив, что надо дать ему попастись на вольных хлебах, прежде чем возвращать в лоно семейного бизнеса. Вплоть до сегодняшнего дня.

Ливарский-старший последний месяц находился в Америке, где собирался открывать несколько филиалов, поэтому меньше всего Никита ждал от него звонка. Уставившись на телефон, он удивлённо приподнял бровь, покосился на Юлю, которая ворочалась, пытаясь удобнее устроиться в своём узком платье на диване, вздохнул и принял вызов.

— Не отвлекаю? — голос отца всегда был быстр, сух и деловит. Он не любил тратить время на приветствия и вопросы о том, как дела, когда сразу можно было перейти к сути.

— Говори. — Никита перенял его привычку неосознанно и часто раздражался, когда звонившие ему люди начинали говорить не по делу.

— Нужно, чтобы ты заехал в головной офис, надо подписать кое-какие бумаги.

— Сейчас не могу, прости. — Объяснять, что по собственной глупости оказался на карантине, не хотелось. — Это может подождать?

— Подождать может то, что ты гордо называешь «моя работа», — в голосе Вадима Станиславовича раздражение смог бы уловить только кто-то, знавший его очень хорошо. Для Никиты же эти малейшие перемены в тоне показались рычанием.

— Я, правда, не могу, пап, — тяжело вздохнул Никита, поднимаясь и подходя к балкону. Разговор предстоял не из приятных, не для лишних ушей.

Как только Никита вышел, Юля удивлённо посмотрела на закрывшуюся дверь. Такой холодный, отстранённый разговор не мог принадлежать двум самым близким людям. Как можно так разговаривать с отцом? Может, они поругались из-за того, как Никита себя ведёт? Юля вытянула шею, выглядывая в окно, и увидела, как Никита расхаживает туда-сюда, засунув одну руку в карман брюк. Лишь то, как он изредка поджимает губы, выдавало в нём хоть какие-то эмоции. В остальном всё выглядело как обычный деловой разговор. Впрочем, скорее всего так оно и было.

— Понятно, — только и сказал Вадим Станиславович, когда Никита коротко обрисовал ситуацию, в которой оказался. — Тогда документы доставят курьером. Просмотри и подпиши.

— Что в них?

— Передача тебе контрольного пакета акций. Пора брать управление в свои руки.

— Ты знаешь мой ответ. — Никита тяжело облокотился о перила и посмотрел вниз. Во дворе было пусто, рядом с лавочкой бродили голуби.

— Я уважаю твоё решение играть в самостоятельность, — едва заметно усмехнулся Вадим Станиславович. — Но из игрушек вырастают. Считаю, что ты уже вырос.

— И что будет, если я откажусь? Лишишь денег?

— К чему такие мелодрамы? Я всю жизнь работал, чтобы ты ни в чём не знал отказа. И теперь жду, что ты оценишь мой труд.

— Я ценю, пап, — тихо ответил Никита. Спорить с отцом по телефону всегда было гораздо сложнее, чем лично. — Меня несколько дней назад повысили. Ты обещал не вмешиваться…

— Обещал, — перебил Ливарский-старший. — И не вмешивался. Но сейчас, — он сделал паузу, — обстоятельства изменились.

— Что случилось? — Никита резко выпрямился, его бросило в жар, ладони моментально вспотели.

— Не по телефону. — Можно было легко представить, как Вадим Станиславович поморщился.

— Значит, как вернёшься, тогда и поговорим, — отрезал Никита, давая понять, что возвращаться к этой теме сейчас не намерен. — Как мама?

— Сам позвони, узнай. Когда с ней в последний раз разговаривал?

— А ты?

— Когда вернусь — увидимся. Надеюсь, к тому времени ты выйдешь из своего карантина.

Вадим Станиславович давно повесил трубку, но Никита продолжать прижимать телефон к уху, даже не осознавая этого. Свобода, которую он по наивности своей считал собственным достижением, заканчивалась слишком быстро. Всю жизнь он следовал пути, который обозначил для него папа, мечтал что-то доказать, убедить, добиться… И на короткий миг ему даже показалось, что всё получилось — что папа понял, принял, поддерживает и гордится. Самым обидным было то, что, сколько бы Никита ни трепыхался, возразить и отказаться не мог. Просто не имел на это права после всего, что делал для него папа всю жизнь. В лучшем случае удастся выторговать ещё год-другой, но потом всё равно придётся стать сыном того самого Ливарского и всю жизнь доказывать окружающим, что он чего-то стоит. Тяжело вздохнув, Никита положил телефон в карман и медленно вернулся в комнату.

— Что-то случилось? — спросила Юля, наблюдая, как он, задумавшись, барабанит пальцами по стойке.

— Да, — машинально кивнул он, но тут же добавил: — Нет. Не твоё дело.

Юля пожала плечами — лезть она не собиралась. Ей вообще по сути всё равно, о чём был разговор. От неудобного сидения у неё затекла спина — в платье сесть по-турецки было очень проблематично. И вообще, кто расхаживает в платьях по дому? Только ей могла прийти в голову такая неудачная идея! Юля злилась на себя, медленно закипая, а теперь, глядя на Никиту, который мрачно уставился в ноутбук, вспомнила, кто истинный виновник её мучений. Сидит в своём костюме, небрежно закинув ногу на ногу, выглядит так, будто ему принадлежит весь мир. Юля тяжело вздохнула и незаметно поправила резинку колготок, впившуюся в живот. Неужели она действительно решила одеться ради него? Решила установить дистанцию, в итоге, сама же и страдает, а ему хоть бы хны!

Никита действительно был далёк и от Юли, и от её внешнего вида, и вообще от всего, что происходит вокруг. Сейчас он особенно остро ощущал не только своё одиночество, но и полнейшую беспомощность во всём, что касается выбора собственного будущего. Не то, чтобы его не привлекала власть и возможности, которые она даёт, но как же не хотелось пользоваться ими вот так — когда преподносят на золотой тарелочке! В его мечтах он становился во главе семейного бизнеса состоявшимся человеком, построившим собственную карьеру. А не сейчас, когда только начинает делать первые шаги на пути к вершине. Кому-то его мысли могли показаться бредом, а переживания — созданными на пустом месте. Конечно, тебе предлагают всё, что только можно пожелать, так к чему отказываться и играть в гордость? Но дело было в том, что папа не понимал простую вещь — Никита слишком сильно хотел быть на него похож. И именно поэтому хотел добиться всего сам. Как папа. Из задумчивости его вывел новый телефонный звонок. Посмотрев на экран, Никита не смог сдержать вздох — они сегодня сговорились, что ли?

— Привет, мам.

— Китёныш, ты как?

Марина Андреевна Ливарская наводила ужас на всех своих подчинённых — директор Консерватории им. Гнесиных, она одним росчерком пера могла решить судьбу человека, подарить путёвку в музыкальную жизнь или поставить крест на его карьере. Моложавая блондинка, холодная и неприступная, она имела единственную слабость — сына. Для своего Китёныша, как она его называла, Марина Андреевна была готова пойти на всё. И простить всё. Именно к ней бежал Никита-подросток, когда от обиды за несправедливость поставленной оценки хотелось плакать. Именно к ней он шёл, повзрослев, пытаясь понять, почему девушки ведут себя так, а не иначе. И именно к ней два года назад пришёл лечить своё разбитое сердце. Марина Андреевна в душу сыну никогда не лезла, но тихо радовалась, когда он искал помощи, и испытывала гордость за то, что является главным человеком в его жизни. Но порой от ненавязчивой опеки хотелось спрятаться, поэтому Никита не стал её волновать и рассказывать о вынужденном заключении. Зато, видимо, рассказал папа.

— Всё в порядке, мам. Сижу дома, работаю.

— Что-то голос мне твой не нравится. У тебя точно всё в порядке?

— Точно, — снова вздохнул Никита и покосился на Юлю. Та усиленно делала вид, что разговор её совершенно не интересует, но выходило у неё это из рук вон плохо. Видимо, балкон на сегодня решил стать переговорным пунктом.

— Китёныш, ты что-то недоговариваешь. Отец опять на тебя давил?

— Нет, мам. Просто надоело дома сидеть.

— Ещё бы! Чем ты там питаешься?

— Как всегда — заказываю из ресторана.

— Хочешь, я буду присылать из дома? Клава вчера испекла рыбный пирог.

Клава, мамина домработница, готовила потрясающе, но расстроенный Никита, исключительно из чувства противоречия, не подумав, сказал:

— Спасибо, у меня есть, кому готовить. — И тут же с силой прикусил язык, едва не удержавшись, чтобы стукнуть себя по лбу.

— В смысле? — в голосе мамы зазвучало любопытство, погасить которое можно было, лишь полностью его удовлетворив. — Никита, я чего-то не знаю? У тебя появилась девушка?

То, что она назвала его по имени, могло означать две вещи: крайнее неодобрение или искреннее волнение. И сейчас Никита понятия не имел, как это трактовать.

— Всё сложно, — наконец выдохнул он, пытаясь подобрать более-менее приемлемую причину, по которой Юля оказалась в его квартире. Так ничего и не придумав за несколько секунд красноречивого маминого молчания, он нехотя обо всё рассказал и замер, ожидая реакции.

— То есть ты хочешь сказать, что эта девушка вынуждена жить в одной квартире с тобой, — подытожила мама на удивление спокойным голосом. И добавила, ввергнув Никиту в ещё больший шок: — Бедняжка. Представляю, как ей неудобно. Надеюсь, ты отдал ей свою спальню? Что молчишь, неужели положил на диване? Китёныш, от тебя я такой чёрствости не ожидала.

— Она сама виновата, — буркнул Никита нехотя. — Могла бы остаться в офисе, было бы всем счастье.

— Ты оправдываешься? — мама, как всегда, легко читала его, как открытую книгу. — Значит, понимаешь, что неправ. Надеюсь, исправишься сегодня же. Никита?

— Хорошо, мам, — покорно ответил он, понимая, что спорить себе дороже.

— Так говоришь, эта девочка ещё и готовит тебе? — настояв на своём, Марина Андреевна быстро переключилась на другую тему. — Вкусно?

— Вкусно, — вздохнул он, предвидя новый град вопросов.

— Наверное, она ещё и красивая? — А теперь Никита ступал на опасную территорию, стоит ответить не так, и потом проблем не оберёшься.

— Обычная, — сказал он после короткого молчания. — Просто девушка, ничего особенного. — Сделаю вид, что поверила, — с улыбкой в голосе проговорила Марина Андреевна. — Но ты же помнишь, что на Алине свет клином не сошёлся, правда? Вокруг столько хороших девушек, наверняка среди них ты…

— Мам! — резко оборвал Никита. Обсуждать то, что было проговорено миллион, наверное, раз не хотелось. — Всё в порядке. И у меня, и у Юли, и вообще…

— Я поняла, не лезу, — примирительно сказала Марина Андреевна. — Позвоню через пару дней, если ты не против.

— Звони. Ты же знаешь, я всегда рад тебя слышать.

День постепенно угасал, погружая квартиру в полумрак, но никто не спешил включить свет. Никита, погружённый в свои мысли, ни на что не обращал внимания, а Юле было достаточно освещения от экрана ноутбука. Но стоило отвести от него взгляд, оказалось, что они давно сидят в темноте. Странно, ведь Юля уже успела привыкнуть к тому, что Никита включает свет буквально везде, как только начинает темнеть. Она поднялась, хрустнула суставами, потянувшись, и принялась зажигать многочисленные светильники. Никита вздрогнул и сощурился.

— Никита Вадимович, — улыбнувшись, произнесла Юля, — вы не отпустите меня с работы пораньше?

Никита нахмурился, не сразу вникнув в смысл вопроса. Посмотрел на часы — до конца рабочего дня оставался час, потом перевёл взгляд на Юлю и пожал плечами.

— Только если вы потом отработаете это время, Юлия Сергеевна.

— Всенепременно! — клятвенно заверила Юля и, не обращая больше на него внимания, схватила давно приготовленные вещи и скрылась в ванной. Из которой вернулась, улыбаясь во весь рот. Платье и колготки сменила тёмно-красная футболка с логотипом группы «Ленинград» и уже знакомые Никите растянутые штаны. А сложный пучок превратился в тугую косу.

— Недолго музыка играла, — насмешливо проговорил Никита.

— Я уже дома, — пожала плечами Юля. — А дома офисную одежду предпочитаю не носить.

— Значит, я буду иметь счастье лицезреть тебя завтра в платье?

— Ну уж нет! Если хочешь, сам его надевай!

— Не то, чтобы мне никогда не приходила в голову эта мысль… — задумчиво протянул Никита, поднимая глаза к потолку. Но, увидев шокированное выражение Юлиного лица, добавил: — Шучу. Где ты забыла своё чувство юмора, Никитина?

— С чувством юмора у меня полный порядок. Чего не скажешь о твоём.

— Знаешь, порой мне кажется, что значения слов «сарказм» и «ирония» в своё время прошли мимо тебя.

— У меня для тебя плохие новости: твоё извращённое чувство юмора недоступно для понимания простым смертным.

— Не удивлён. — Никита хитро усмехнулся, предвидя новый поток возмущений: — Не каждому суждено понять божество, спустившееся на землю.

— О, так мы теперь себя к богам приравняли? И к кому именно, позволь узнать?

— Можно к Аполлону, я не гордый. До Зевса ещё расти и расти.

— Я бы причислила тебя к Нарциссу. — Юля сделала вид, что задумалась. — Постой, он же не был богом… И кончил печально… Точно, Нарцисс ты и есть. А теперь будь так любезен, покинь кухню, чтобы я могла приготовить ужин.

— А что у нас сегодня на ужин? — тут же заинтересовался Никита, закрывая ноутбук. Юля опешила — она ожидала возмущений, но никак не искренней заинтересованности.

— Что приготовлю, то и будет, — резче, чем рассчитывала, ответила Юля.

— Ладно. Тогда позовёшь, когда будет готово. — Никита поднялся, собираясь уйти в спальню — из-за испорченного настроения многое из того, что было запланировано, выполнить он не успел.

— Ты хочешь, чтобы мы ужинали вместе? — не удержалась Юля, глядя, как он уходит. Никита остановился и, не оборачиваясь, произнёс:

— Почему нет?

Уже в спальне, удобно устроившись на кровати и водрузив ноутбук на столик, Никита невольно подумал о том, что у Юли, оказывается, есть удивительное свойство — заставлять его забыть о проблемах. Он так незаметно переключился с безрадостных мыслей на перепалку, что даже не заметил, как эти самые мысли стали на время неважны. Но спальню он ей всё равно не отдаст, что бы там мама ни говорила.

Стук в дверь оказался таким робким и тихим, что Никита не сразу понял что происходит. Только когда он повторился, дошло, что это стучит Юля.

— Да! — откликнулся он и повернулся к двери, откуда показалась Юлина голова. Честно стараясь не глазеть по сторонам, Юля сказала:

— Ужин готов! — и поспешно скрылась. Словно сам факт нахождения в его спальне мог быть расценен неправильно.

«Ужин готов». Никита задумчиво улыбнулся — как давно никто не звал вот так, просто, по-домашнему, к столу. Быть может, мама права, и стоит пересмотреть свой взгляд на отношения. И со временем он так и поступит. Через полгода. Может, через год. Но пересмотрит обязательно.

— Может, посмотрим какой-нибудь фильм? — предложила Юля, когда он вышел. Никита тоже сменил рубашку и брюки на штаны и майку, но комментировать его вид она никак не стала.

Узкая барная стойкая с трудом вместила ужин на двоих, а чтобы смотреть телевизор, расположенный между кухонных полок, пришлось сесть на одну сторону. Никита молча протянул пульт, предоставляя Юле право выбора, и принялся накладывать пасту с морепродуктами, которые, как он точно помнил, лежали в морозилке с прошлого месяца. Странно, но желания возмущаться по этому поводу у него не возникло, наоборот — появилось чувство, что всё именно так, как и должно быть. Уютно, по-настоящему. Как раз то, чего ему так не хватало эти годы — простого тихого ужина, когда рядом сидит человек, с которым не хочется казаться кем-то, кого-то из себя изображать и думать о том, что после ужина обязательно последует продолжение в виде постели. Нет, именно такой вечер, спокойный и безмятежный, был ему просто необходим после новостей, которые обрушил на него папа. Словно маяк, на который надо было ориентироваться в бушующем море посреди бури. Маяк, горящий ровным светом и обещающий тепло.