Глава седьмая, о Тропе Оракула

… Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

А. С. Пушкин

Чем дальше мы шли, тем сильнее густел туман. Сначала он стелился по земле, обвивая кольцами ноги, затем поднялся до уровня талии, потом — груди…

Минут за тридцать пути серый, клубящийся дым достиг моих глаз. Я чувствовала себя так, как будто кто-то окунает меня в мерзкую, грязную лужу, при этом ещё и издевательски подхихикивая, прекрасно понимая, насколько сильно мне это не нравится.

Мы шли в полном молчании, но я почти физически чувствовала напряжение спутников. Рым стискивал мою руку так, что казалось, сейчас он сломает мне пальцы, а Тор пыхтел не хуже своего скакуна, нервно раздувая ноздри.

Через какое-то время я вообще перестала что-либо видеть, в том числе и собственный нос. Пространство вокруг стало серым, как грязное стекло, воздух резко похолодел, пробрав до самых костей, и Рым, резко сжав пальцы, тихо приказал:

— Стойте!

Очень правильная мысль — дороги не видно совсем.

— Кто бы мне объяснил, зачем я сюда попёрся, — проворчал Тор, и в любой другой момент я бы рассмеялась, но не сейчас. Потому что мою ладонь внезапно выдернуло из руки Рыма, причём без всяких усилий, как будто орка кто-то перенёс в другое место.

Серое пространство вокруг потемнело, холодный воздух проник в лёгкие, больно сжал сердце. Я почувствовала, что совсем замёрзла — руки затряслись, плечи сжались, и единственное, чего мне хотелось, — это оказаться подальше отсюда, в каком-нибудь тёплом месте. А ещё было страшно.

И когда я об этом подумала, рядом со мной кто-то мерзко захихикал.

— Трусишка.

Я резко обернулась, словно надеясь поймать этот тяжёлый, давящий взгляд, который сейчас сверлил мне спину.

— Я не… — шепнула я замерзшими губами, почти забыв о том, что Оракула нельзя увидеть.

— Трусишка, — ещё один ехидный смешок. — А ещё уверяет всех, что ничего не боится. Глупая девчонка. Хочешь, я покажу тебе то, чего ты боишься больше всего в жизни? Боишься думать, вспоминать, чувствовать…

Я резко вздохнула и чуть не закашлялась, когда ледяной воздух в очередной раз вошёл в лёгкие и пронзил тело до самых пяток.

Оракулу нельзя отказывать… Я знала это. Чёрт, я ведь сама, сама его создала! Но разве я могла тогда подумать, что однажды мне придётся испытывать его сомнительные таланты на себе?

И как же не хотелось отвечать. Показалось, внутри меня что-то зашевелилось — что-то совсем маленькое, но очень больное, окровавленное, страдающее, — и, подняв несчастные глаза, прошептало:

— Нет…

Я с силой сжала кулаки, впившись ногтями в кожу ладоней и, зажмурившись, под тихое хихиканье выдохнула одно лишь слово:

— Показывай.

Туман вокруг превратился в густую, клубящуюся тьму. А потом она обняла меня, заглянула в глаза, несмотря на то, что они были закрыты, ласково охладила спину между лопаток, словно коснувшись этого места ладонью, и тихо сказала уже без всякого хихиканья:

— Договорились.

***

Был в моей жизни человек, который значил для меня больше, чем все на свете шоколадные конфеты, булочки и пирожные. Больше, чем любимые книжки, волшебные сказки и собственные фантазии. Больше, чем весёлые игры — прятки, догонялки и лазанье по деревьям. Больше, чем солнечный свет, зелёная листва на деревьях, птичье пение весной и запах осенних листьев. Больше, чем родители. Больше, чем сама жизнь.

Этого человека звали Олег. И мы всегда были вместе — с того самого момента, когда почти одновременно вылезли из маминого живота. Брат и сестра.

Мы никому не говорили, кто из нас старше, потому что это не имело никакого значения.

Я не представляла жизни без него. Все радости и горести мы делили пополам, и мои детские воспоминания так же неразрывно связаны с братом, как дерево связано со своими корнями. Мы делали это добровольно, сами не хотели разлучаться ни на секунду, часто даже засыпали, обнявшись.

Я понимала Олега, как саму себя, а он понимал меня. И нам обоим не нужны были никакие друзья, потому что мы давали друг другу всё. Конечно, мы общались со сверстниками, но по сравнению с тем, что для меня значил Олег, остальные казались просто бледными тенями.

Родители считали, что со временем эта странная связь пройдёт хотя бы потому, что мы разного пола. Мол, мальчикам — мальчиковое, девочкам — девчачье. Но они ошиблись. С каждым годом мы всё больше понимали, что не можем друг без друга, наша связь только становилась крепче.

Мы с Олегом были не похожи. Весь рост, видимо, при рождении достался ему, поэтому, когда я становилась рядом с братом, казалось, что я младше его года на три. Я была кудрявой и сероглазой, Олег же сражал девчонок наповал прямыми светло-русыми волосами и каре-зелёными глазами. С семи лет он ходил в различные секции, занимался каратэ и боксом, и поэтому к четырнадцати годам развил внушительную мускулатуру. Рядом с ним я всегда выглядела крошечной и очень тощей мышью.

— Ты — моя маленькая девочка с большим сердцем, — так говорил мне брат. — И я обожаю твои веснушки!

Я была абсолютно счастлива только вместе с Олегом. Только ему давала читать свои рассказы, стихи и сказки, которые писала с тех самых пор, как научилась держать в руках карандаш. И прислушивалась только к советам брата. Он один мог на меня повлиять, заставить изменить мнение, сделать то, чего я делать совсем не хочу.

Я любила Олега больше всего на свете. Наверное, нельзя так любить. Нельзя так любить, чтобы быть готовым без промедления продать душу дьяволу за того, кто тебе дорог, отречься от Бога и самой себя, лишь бы он был счастлив. Наверное, нельзя…

Иначе как объяснить, почему у меня отняли брата?

***

Тьма расступилась, холод, сковывающий сердце, схлынул, и я оказалась на парковой дорожке, залитой ярким солнечным светом. Зажмурилась на миг, когда солнечный луч ослепил меня, но почти тут же распахнула глаза, услышав громкий крик:

— Догоняй! — и радостный, счастливый смех.

Я сжала кулаки, впившись жадным взглядом в черты лица мальчика, мчащегося мне навстречу. Сердце жалобно забилось, словно стремилось выпрыгнуть прямо из глотки, кто-то маленький, жалкий и окровавленный поднял голову и, грустно уставившись на бегущего, тихо, отчаянно заплакал.

— Быстрее, Полиша! Давай, сестрёнка!

Каре-зелёные глаза лучились восторгом, в растрепавшихся волосах запутались солнечные лучи, губы растянулись в лукавой улыбке…

— Стой! Олежка! Так нечестно!

На обладателя второго голоса я даже не посмотрела — каждый день я видела этого человека в зеркале.

— Почему? — довольный, искрящийся счастьем смех.

— Ты сильнее! Больше!

В каре-зелёных глазах мелькнула такая нежность, такая любовь и ласка, что я чуть было не бросилась вперёд, забывшись… Забыв, что это всего лишь видение. Моё прошлое, которое давно осталось далеко позади.

А потом он резко обернулся и, поймав в объятия не успевшую затормозить маленькую кудрявую девочку, расхохотался.

— Попалась!

— Зазнайка! — Она вырывалась, правда, скорее показательно, чем по-настоящему. — Ты — зазнайка, Олежка! Так нечестно!

Я вздрогнула, когда услышала его тихий ласковый голос, который я тогда даже не расслышала… Но зато расслышала сейчас.

— А я и не отрицаю, Полиша.

Не выдержав, я рванулась вперёд, пытаясь достать рукой освещённую солнцем фигуру, дотронуться, увидеть родной, тёплый взгляд, предназначенный мне одной.

Но вокруг вновь заклубилась тьма, грубо хлопнув меня по руке. И двое обнимающихся детей скрылись с моих глаз — теперь уже навсегда.

.

Когда тьма вновь расступилась, открыв моему взору балкон, уставленный цветами, я не сразу увидела крошечную фигурку, съёжившуюся в углу, где стояли мешки с землёй, сидящую на холодном полу. Она не издавала ни звука, но я почему-то знала, что она плачет. Беззвучно, но не менее горько.

— Полиш! Ну, маленькая! — послышался встревоженный голос из комнаты. — Хватит прятаться!

Фигурка затряслась.

— Я всё равно тебя найду. Ну, выходи! Давай поговорим. Полиша!

Девочка замотала головой, хотя прекрасно понимала, что её сейчас никто не видит.

Минут через пять на балкон шагнул сосредоточенный, взволнованный мальчик. Горящие неподдельной тревогой глаза жадно обыскивали окружающее пространство.

Я помнила тот день. Пожалуй, единственная наша серьёзная ссора, которая теперь, спустя десять лет, казалась мне безумно нелепой.

Олег почти сразу увидел маленькую фигурку, сжавшуюся в комок на полу, хоть она по-прежнему не издавала ни звука, и, подойдя ближе, опустился рядом на колени.

— Полиш…

Он попытался отвести руки девочки от её лица, но она только упрямо помотала головой.

— Пожалуйста, давай поговорим, — мальчик придвинулся ближе и осторожно обнял сестру. — Не надо так, маленькая.

И тут она вскинулась, выпрямилась и бросила на него злой, гневный взгляд.

— Перестань! Не смей называть меня так!

У Олега вытянулось лицо.

— Как?

— Я уже давно не маленькая! Мне тринадцать, как и тебе! И вообще, это я! Я, я тебя старше!

— Полиш… — он дотронулся кончиками пальцев до щеки девочки, но она вновь помотала головой.

— Прекрати позорить меня! Надо мной все смеются… Сколько можно! Я уже давно не маленькая!!

Олег вздрогнул, как от удара.

— Позорить? Я тебя позорю тем, что называю… маленькой?

— Да! Эти… наши… все начинают хихикать! А потом, когда ты не слышишь, издеваются надо мной, подкалывают, прозвища ехидные придумывают!

— Так ты… из-за этого?.. — удивлённо прошептал мальчик. — А я всё думал, что тебя так расстроило… Значит, я тебя позорю тем, что называю маленькой…

Увидев лицо брата, девочка насторожилась.

— Олег?.. Ты что?

— Я никогда не думал, что услышу такое от тебя, — сказал он с какой-то непонятной горечью. — Какая разница, что подумают они, когда у нас есть мы? Значит, их слова тебе дороже… — Олег усмехнулся. — Как же так, малень… То есть, Полина…

И он, внезапно побледнев, резко вскочил на ноги и побежал прочь. А девочка, словно только что осознав всю глупость собственного поступка, кинулась за братом.

— Олежка!..

В этот раз она догнала его, обняв маленькими ручками, прижавшись к спине кудрявой головой.

— Прости… Олежка… Я такая глупая! Я всё поняла… Пожалуйста, прости… Я сделала тебе больно?

Он осторожно разжал её руки и обернулся. Взял лицо сестры в ладони и серьёзно сказал:

— Очень.

— Прости… — выдохнула девочка, с тревогой вглядываясь в огорчённые глаза. — Пожалуйста, прости. Я так глупо и эгоистично поступила. Не обижайся на меня, Олежка. И… называй, как хочешь, хоть выдрой!

Он слабо улыбнулся.

— Выдрой?

— Да! Только не обижайся и прости. Мы с тобой имеем право называть друг друга как угодно, а все остальные пусть катятся со своими претензиями и шутками к чёрту на куличики.

Мальчик улыбнулся чуть шире и, наклонившись, чмокнул сестру в нос, прошептав:

— Маленькая…

— Прощаешь? Олежка?

— Конечно, сестрёнка.

Я улыбнулась, глядя на них. Щёки у меня уже давно были мокрыми, я вспоминала эмоции, охватившие меня в тот момент… А ещё я помнила, как на следующий день Олег по-мужски разобрался со всеми моими обидчиками. Грубо и радикально, но действенно.

А потом тьма вновь поглотила меня, умчав прочь от того, что осталось далеко в моём прошлом.

.

Я всё время подсознательно ждала, что Оракул покажет мне то самое воспоминание. Воспоминание о том вечере, после которого я фактически перестала существовать как личность, разбившись на сотню осколков, которые удалось склеить только Игорю, но лишь спустя шесть лет, да и то не до конца.

Тяжело осознавать, что именно твоя ошибка — точнее, даже две ошибки, — привели к гибели близкого человека. Это было настолько тяжело, что я потом полгода лежала в больнице. Это было так трудно и мучительно, что я приобрела для себя несколько хронических болезней и лишилась возможности иметь детей в будущем. Диагноз «эндокринное бесплодие» был поставлен мне ещё до знакомства с Игорем.

Но всё это до сих пор кажется мне слишком незначительным наказанием по сравнению с тем, что я сделала.

Когда тьма расступилась, я не удивилась, увидев ту самую картинку, которая вот уже десять лет преследует меня в кошмарах.

Мне было четырнадцать. Нам обоим было четырнадцать. И я возвращалась домой поздним субботним вечером после занятий английским. Так уж получилось, что нас отпустили на полчаса раньше, и я решила не звонить Олегу — он всегда встречал меня на автобусной остановке, чтобы я не ходила одна по пустырю рядом с нашим домом — хотела сделать ему и родителям сюрприз.

Я сошла с автобуса и пошла по направлению к нашему дому, не замечая, как на некотором расстоянии от меня крадётся чья-то чёрная массивная фигура. Я не нервничала, не оглядывалась, и он спокойно шёл за мной, ожидая, пока я достигну середины пустыря. Именно там он и напал на меня, напрыгнув сзади, как дикое животное, и мгновенно подмяв под себя. Я успела только коротко, еле слышно вскрикнуть, уже начиная понимать, чем для родителей и брата обернётся в итоге этот сомнительный «сюрприз».

Было ли мне страшно? Смертельно. А ещё очень тошно и противно. Похожее чувство испытываешь, когда видишь на улице чужую блевотину. Так и я, упав на землю, задохнулась от всепоглощающего страха, тошноты и отвращения.

И теперь я, прищурившись, с похожими ощущениями наблюдала со стороны, как этот огромный мужчина… впрочем, таких созданий кощунственно называть мужчинами… лихорадочно ощупывал моё тело одной рукой, другой предусмотрительно зажав мне рот. И уже достал нож, видимо, намереваясь разрезать джинсы сзади (я вздрогнула — хорошо, что я тогда этого не видела), но тут я каким-то чудом вывернулась и завопила:

— Помогите!!!

Не очень громко, зато отчаянно.

Теперь уж я знаю: если хочешь, чтобы тебя спасли — надо кричать «пожар». А вот «помогите» работает не очень.

Но помощь пришла. Правда, уж лучше бы не приходила.

Гораздо позже я узнала, что Олегу в тот день не сиделось дома. Он почему-то с ума сходил от беспокойства, всё время смотрел на часы, и в конце концов сорвался, побежав на улицу встречать меня. Именно это спасло мне жизнь. Но какой ценой…

Вцепившись в насильника, Олег оттащил его от меня и, бросив на землю, закричал:

— Полиша, беги!!! Беги!!!

Но я не могла бежать. И просто села на холодной земле, впившись взглядом в две фигуры — одна из них, огромная и какая-то нескладная, медленно поднималась с земли, сжимая в руке нож, а вторая… бесстрашно приготовилась защищать мою жизнь.

Я всегда считала брата самым-самым. Он таким и был — лучше всех учился в школе, был первым в секции каратэ и бокса. Если он спорил, то выигрывал. Если он чего-то хотел, то добивался. Я была совсем другой. И гордилась братом, как никто, разделяя с ним все его победы. А поражений было мало. Очень мало.

И теперь я, как и тогда, с остановившимся сердцем наблюдала, как Олег кружит вокруг этого мужика, прикидывая, каким ударом выбить из рук нож. Но вот насильник бросился вперёд — брат поднырнул под его руку и ушёл в сторону, даже не коснувшись соперника.

Так было ещё три раза. Три раза… А потом…

Я почувствовала в себе бессильную злость. Подалась вперёд, но тьма схватила меня за плечи и потащила назад, не давая вмешаться. Исправить…

Я зарычала, забилась в этих сильных, нечеловеческих руках, закричала что-то невразумительное, заплакала… И всё-таки вырвалась!

Но только для того, чтобы секундой позже чуть не расшибить себе лоб о невидимую стену, выросшую передо мной по чьему-то злому велению.

Я ударила по ней рукой — ничего. Я ударила снова. Послышался треск. Я ударила опять, ещё и ещё раз… Время замедлилось, словно в фильме ужасов, и я краем глаза увидела, как этот жуткий мужик подался вперёд, держа нож перед собой, а Олег уже не успевал уйти от удара…

Я не хочу, не хочу видеть это вновь! Неужели ты не понимаешь?! Я не хочу! Я уже видела, уже потеряла его однажды…

Удар, ещё удар. Я в кровь разбила руку, но, не обращая внимания на боль, всё пыталась взломать эту чёртову стену… Рычала от злости, но не сдавалась.

И вдруг время остановилось совсем.

Я вновь почувствовала чьи-то ладони на своих плечах, а затем спокойный, ровный голос произнёс:

— Посмотри, ты, бесстрашная. Посмотри.

Но я нарочито отворачивалась…

— Посмотри.

— Я не могу!

— Можешь. Смотри!

С усилием повернувшись, я увидела застывшую сценку — мужик с ножом, кинувшийся на Олега, брат, тщетно пытающийся избежать удара, и я, подавшаяся вперёд в безумном порыве…

— Что ты видишь? Отвечай!

Я слишком хорошо знала, что он хочет мне сказать.

Именно из-за этого я и лежала в больнице.

Я слишком хорошо понимала, что действительно могла спасти брата.

— Если бы я тогда не струсила, испугавшись за свою жизнь, может, у меня бы получилось выбить этот нож. Я сидела достаточно близко, — ответила я внезапно помертвевшими губами.

— Верно, — спокойно сказала тьма. — Но ты испугалась. И до сих пор боишься. Боишься даже вспоминать об этом. Трусишка!

После этих слов невидимые руки вдруг отпустили, время вновь возобновило свой ход, и я, не успев отвернуться, увидела тот, самый последний, страшный удар.

Почему-то мне показалось, что ударили не брата, а меня. В животе стало горячо и мокро, а ещё — невыносимо больно, и я скривилась, согнулась, чуть не упав на землю, но не отрывая глаз от умирающего брата.

— Нет… — эхом повторила я вместе с собой из прошлого.

По иронии судьбы сразу после того, как эта мразь ударила ножом Олега, к нам подоспела помощь. Но ничто уже не имело значения.

Брат умер через два часа.

Я ничего не успела ему сказать.

И сейчас я всё-таки упала на землю, сгорая от боли и острого чувства вины. Всё то, что я так старательно заталкивала внутрь эти долгие годы, вдруг встрепенулось, проснулось, как медведь по весне, и вновь решило начать мучить меня.

Я выла и корчилась на земле, словно дикий зверь, не в силах справиться с этим неожиданным раздвоением личности — сейчас я была и Полиной, страдающей по умершему брату, и Олегом, смертельно раненым в живот.

Мне кажется, я не смогла бы этого вынести. Оракул всегда пытался свести с ума тех, кто к нему приходил, самыми ужасными воспоминаниями. Заставлял вновь пережить самые мучительные моменты из жизни, вновь почувствовать всё то, что когда-то причиняло боль, всколыхнуть её, как ты думал, давно угасшую.

Но в тот момент, когда я уже почти сошла с ума от раздирающей изнутри боли — как физической, так и душевной — в пространстве вокруг меня закружились какие-то странные снежинки. Они упали мне на нос, пощекотав его, на щеки, растаяв и смешавшись со слезами. А потом вспыхнули чьими-то ярко-голубыми, как сапфиры, глазами.

— Соберись, Линн! Ты — это только ты. Не твой брат! Он давно умер, и ты больше ничем не можешь ему помочь. Соберись, Линн!

Чьё-то ледяное, но ласковое дыхание коснулось щеки, а потом боль схлынула.

Я смогла выпрямить ноги и встать. Перед глазами летали чёрные мушки. Я глубоко вздохнула и, сжав кулаки, сказала громко и чётко:

— Это — моё прошлое, Оракул. И самое большое горе, которое я когда-либо испытала в жизни.

— Только горе? — шепнула тьма, вновь заклубившись передо мной.

— Нет. И счастье тоже. Счастье, которое у меня отняли. Или которое я отняла у себя сама. Но, так или иначе, это — всего лишь прошлое. И я не могу его изменить.

Тьма приблизилась ко мне, заглянула в глаза, ища там признаки безумия, но не нашла. И, осторожно обняв, выдохнула мне в лицо, почти заморозив кончик носа:

— На твоём месте я бы не была так уверена.

Я не успела ответить — меня закружило и потащило куда-то в сторону, прочь от воспоминаний, и оставалось только гадать над этими странными словами.

А гадать у меня всегда плохо получалось.

***

Тьма аккуратно опустила меня на неровную, каменистую дорогу рядом с моими спутниками. Выглядели они, мягко говоря, не очень. Впрочем, не сомневаюсь, что и я тоже. Тяжело дыша и отдуваясь, словно после изматывающего бега, Рым и Тор сидели на земле, впившись остановившимися взглядами в пространство.

Туман отползал в сторону, уходил в кусты — медленно, неторопливо, с достоинством, открывая взорам своих жертв узкую тропинку, заканчивающуюся небольшой полянкой с огромным камнем посередине.

Это и был Оракул.

— Линн! — заметив меня, Рым вскочил с земли и обнял так, что рёбра затрещали. Я охнула. — Ты как?

Он с тревогой посмотрел мне в глаза, и почему-то от этого взгляда в груди немного потеплело.

— Живая, — я постаралась улыбнуться, но, кажется, получилось не очень — тревога в глазах Рыма ничуть не уменьшилась.

— Слушай, командир, — подал с земли голос Тор, — в этот раз ты выбрал какой-то слишком изощрённый способ самоубийства. Это было… — он запнулся. — Было…

Вздохнув, Рым вновь опустился на землю, посадив меня к себе на колени. Я не возражала, прижавшись потеснее — боялась, что тот жуткий могильный холод, который недавно сводил меня с ума на Тропе, вернётся и продолжит свои бесчеловечные игры.

— Да, — кивнул орк, прижавшись губами к моему виску, — мне тоже не очень понравилось.

— Не очень… понравилось?! — выдохнул Тор, и столько в его голосе было искреннего возмущения, что я не смогла удержаться от лёгкой улыбки. — Да ты нас всех чуть не угробил! И ради чего, я никак не пойму?!

Тут гном осёкся, уставившись на нас с Рымом во все глаза. Наверное, это действительно было забавно… а может быть, немного жутковато — огромный зелёный орк, на коленях у которого сидела маленькая девочка (а я даже по сравнению с обычными людьми была небольшой, что уж говорить о Рыме), а он утыкался носом ей в макушку и блаженно прикрывал глаза. Я же, доверчиво прижимаясь к нему, чувствовала, как отступает всё то, что снова навалилось на меня там, на Тропе.

И я с удивлением заметила, как во взгляде Тора промелькнуло сочувствие.

— Впрочем… теперь я, кажется, понимаю. Командир?

Орк поднял голову.

— Оракул ждёт, я так думаю. Кто пойдёт к нему первым?

Несколько секунд Рым словно не мог понять, о чём говорит ему гном.

— Иди ты, Тор. Не имеет значения, кто будет первым.

Тор вздохнул и, встав на ноги и отряхнув штаны, направился к камню. Я с интересом следила за ним. Вот гном подошёл к камню, немного помедлил, а затем положил ладонь на гладкую поверхность, всю разрисованную древними рунами. Настолько древними, что их не смог бы понять даже Рым.

Оракула создали очень давно. Кто? Смешно признаться, но я не знаю. Откуда-то пришло понимание, что демиург не обязан знать абсолютно всё. Возможно, это была группа очень сильных магов, которая проводила магический эксперимент, возможно, что-то совсем иное. Так или иначе, но Оракул — это нечто, обладающее способностью заглядывать как в прошлое, так и в будущее. Это не живое существо. Но и не мёртвое. Просто… нечто. И за возможность обратиться к Оракулу каждый должен заплатить, испытав очень неприятные ощущения и доказав как ему, так и самому себе, что он достоин права задавать вопросы.

И это справедливо. Право получить совет у того, кто никогда не ошибается и укажет тебе верную дорогу, нужно ещё заслужить.

А эмоции… Оракул питался ими, как люди — пищей. Страх, ненависть, обида, злость, отчаяние — именно эти чувства поглощало Нечто, умеющее становиться лишь туманом или тьмой и приносящее с собой только холод.

Думаю, что нас троих Оракулу хватит на несколько лет вперёд.

— Линн… — прошептал Рым мне на ухо, и я, развернувшись, столкнулась с его ласковым, заботливым взглядом. — Я так боялся, что ты не сможешь вернуться.

— Всё в порядке, — еле слышно произнесла я. — Я справилась.

— Было очень страшно?

Я кивнула. Рым вздохнул и вновь прижал мою голову к груди.

— Мне тоже, Линн.

— А… что ты видел?

Это был глупый вопрос.

— Я перенёсся в ту ночь, когда погибла моя семья. Когда люди сожгли мою деревню.

— Мне жаль… — шепнула я, чувствуя, как замирает его сердце.

— Я не виню тебя, маленькая. Теперь я понимаю, что не все люди одинаковы.

Эх, Рым… Если бы ты знал… В тот момент я в который раз прокляла свою силу демиурга.

Но мои размышления прервал знакомый холодный голос, возвестивший на всю поляну:

— Дерзай.

Я не сразу поняла, что это и есть совет Оракула для Тора. Гном отошёл от камня, задумчиво почёсывая рыжеволосую голову, а Рым встал с земли и подтолкнул меня к Оракулу.

— Твоя очередь, Линн.

Сколько мыслей крутилось в голове… Целый вихрь! Что спросить? Что действительно важно? Как мне вернуться? Правильно ли я поступаю, направляясь в столицу? Что теперь делать с Рымом? Точнее… с моими к нему чувствами? А ведь они есть, это глупо отрицать. Рядом с ним мне становится настолько тепло, спокойно и хорошо, как… как… Нет, не нужно думать…

«Успокойся, девочка».

Этот голос в моей голове…

«Хранитель? Это ведь ты помог мне там, на Тропе?»

Несколько секунд он молчал.

«Да».

«Но… почему?»

«Ты предпочла бы сойти с ума?»

«Значит, я настолько слаба? Я не справилась бы с собственными воспоминаниями?»

В голове раздался странный горький вздох.

«Ты не слаба, девочка. Наоборот. Но всегда есть то, что сильнее. Даже самую крепкую сталь можно вновь расплавить, самый прочный камень — расколоть, а самого сильного и стойкого человека — сломать, как хрупкую веточку».

«Я могла сломаться? Хранитель, пожалуйста, ответь!»

Он выполнил мою просьбу.

«Да. Ты почти сломалась, Линн. Но не сейчас и не здесь. А давно».

Я прикрыла глаза. Как же ты прав, Хранитель… Но почему «почти»? Мне кажется, совсем…

«Поверь мне, ещё не совсем. Ещё есть надежда. Маленькая, но есть», — ответил он на мой невысказанный вопрос.

«Но почему ты помогаешь мне? Какая тебе разница, что со мной случится? Или со смертью демиурга Хранитель тоже умирает?»

«Нет».

«Тогда почему?»

Он молчал очень долго. Так долго, что мне показалось — не ответит.

«Из-за любви, Линн».

Я не успела ничего спросить в ответ — просто почувствовала, что Хранитель покинул мою голову, рассыпавшись несколькими снежинками у меня перед глазами и легко коснувшись ласковыми пальцами щеки.

Я сосредоточилась на светлеющей в полумраке поверхности Оракула и, выкинув из головы ненужные мысли, положила руки на камень.

Это было очень странное ощущение. Ощущение чего-то тёплого и будто пронизывающего меня насквозь, совсем как недавно это делал ледяной ветер Тропы. Камень словно сканировал меня. И я уже открыла рот, чтобы задать вопрос, как спокойный, холодный голос Оракула прогремел над головой… правда, потом оказалось, что слышала его только я.

— Ты можешь выбрать любую дорогу, но каждая из них что-либо изменит в твоей жизни и в жизнях тех, кого ты так неосторожно утянула за собой. Когда-то ты совершила ошибку — ты можешь исправить её, если поймёшь, что любовь стоит гораздо больше, чем жизнь. Иди, куда идёшь, девочка, но помни — за каждый свой шаг теперь ты будешь отвечать перед тем, кто наделил тебя силой.

К концу этой речи я покрылась мурашками с ног до головы. Оракул обычно не удостаивает просителей более чем парой-тройкой слов или одного предложения, а тут… Я путалась в этом предсказании, как в чересчур длинной юбке, и из всего сказанного усвоила только одно — мне нужно в столицу. «Иди, куда идёшь».

Я отошла от камня, присоединившись к ошеломлённому Тору, сидевшему неподалёку прямо на земле. Тут же стояли и наши кони.

Рым приближался к камню медленно и с какой-то опаской. На его лбу поблескивали крупные капельки пота. Неужели мой храбрый орк так волнуется?

Оракул ответил почти сразу, как только ладони Рыма коснулись поверхности камня.

— Будь рядом с той, которую любишь.

Несколько секунд орк стоял неподвижно, словно не веря в то, что услышал. А затем повернулся лицом к нам с Тором, и я не смогла сдержать удивлённого вздоха, увидев его глаза — такое в них светилось облегчение.

Рым… Что же ты спросил у Оракула? Почему его ответ объяснил тебе так много?

А вот я, наоборот, ничего не могла понять…

За пределами повествования

…Один из уникальнейших памятников древности — так называемая Тропа Оракула, магическая воронка, питающаяся жизненной (в основном негативной) энергией. Точная история появления Оракула неизвестна; его создала, вероятно, целая группа сильных магов. Возможно, это был какой-то эксперимент, который привёл к необратимым последствиям.

Многочисленные исследователи Тропы утверждают, что Оракул — разумная сущность или субстанция, лишённая тела, способная просчитывать все возможные варианты развития будущего, выделять наиболее вероятный и изрекать предсказания, за которые Оракул берёт своеобразную плату. Помещая своих «жертв» в полусон-полуявь, заставляя их видеть прошлое — свершившееся или воображаемое — он «пьёт» эмоции и жизненную силу. Побывать у Оракула можно только раз в жизни просто потому, что второй раз эта сущность не желает «пить» энергию того, кто уже когда-то побывал на Тропе.

Примерно пятьдесят лет назад группа молодых магов попыталась нейтрализовать магию Тропы и уничтожить Оракула. Что с ними в итоге случилось, неизвестно до сих пор, но домой они так и не вернулись…

«Магия. Теоретические основы», том второй, императорская библиотека

Весна в тот год, когда будущему императору Эрамира исполнилось восемнадцать, выдалась чудесной. Ласковое солнышко согревало землю, в воздухе разливался восхитительный запах цветущих трав, и птицы начали своё радостное пение очень рано. За три весенних месяца не выдалось ни одного по-настоящему пасмурного и дождливого дня. И гораздо позже Эдигор вознёс к небу благодарность всем богам за то, что она выдалась именно такой — ласковой и безмятежной. Потому что это была его последняя свободная весна.

Да, удивительно, но Эдигор осознал всю разницу между положением наследного принца и статусом императора только после того, как в первый день лета Аравейн надел на его голову золотой обруч с крупным рубином — символ императорской власти. И если раньше Эдигору что-то не дозволялось, то теперь он сам себе не дозволял.

Стоял последний весенний день, когда наследный принц с отцом возвращались в столицу после дружеского визита к одному из Старших лордов в честь помолвки его дочери. Поездка стала настоящим испытанием для Эдигора — количество вешающихся ему на шею барышень стремилось к бесконечности, и барышни эти не шли ни в какое сравнение с придворными дамами, которые уже уяснили для себя, что увиваться за наследным принцем — дело неблагодарное и даже опасное. За такие шутки можно было вылететь из дворца в два счёта.

Неприступность Эдигора породила множество шуток и слухов среди придворных и слуг, только вот ни слова правды, конечно, в них не было. Наследный принц умел выбирать себе любовниц. Девушки добровольно приносили клятву молчания, которую всё равно скреплял Аравейн — чтобы не было даже соблазна проговориться. Ни одна «фаворитка» не держалась у Эдигора дольше месяца, но дело было вовсе не в его любвеобильности — просто почему-то именно после этого срока девушки начинали вести себя чересчур требовательно, капризничать и даже устраивать какие-то непонятные скандалы, хотя Эдигор заранее предупреждал их: не стоит рассчитывать на что-то большее, чем постельные отношения. Но почему-то каждая из девушек считала, что наследник обязан влюбиться в неё после нескольких проведённых вместе ночей. Эдигор излишней влюбчивостью не страдал, в отличие от Люка, который тяжело переживал каждый разрыв. Впрочем, это не мешало ему находить новую фаворитку уже через неделю.

Но прошедшая поездка стала испытанием для нервов будущего императора. Почти каждую ночь он натыкался в собственных покоях на новую девицу. Причём ладно, если бы это были обычные девицы, но нет — все они были из благородных, причём благородных девственниц. А это значило, что если бы принц сорвался, то ему бы пришлось жениться на обесчещенной. Устав выпихивать из спальни нахальных девушек, Эдигору решил проблему, обратившись к маленькой посудомойке, которая за небольшую плату согласилась приходить на закате в покои принца и следить за тем, чтобы никто не залез в его постель. Она и ночью спала с ним рядом, отпугивая непрошенных гостей, никто из которых и не догадывался, что посудомойка не интересовала Эдигора как женщина — она была ещё слишком юной. И, к тому же, сиротой: не было у девочки жадных до принца родителей, которые стали бы требовать, чтобы он немедленно на ней женился.

В этой поездке, к величайшему сожалению Эдигора, рядом не было ни Люка, ни Аравейна, ни даже Мики. Только император и несколько телохранителей. Почему Эдигору не позволили взять с собой хотя бы служанку, принцу было ясно — император, похоже, всё-таки решил начать отбор невесты для сына. Иначе как объяснить, что к пятому дню пребывания в поместье лорда Дросмейна туда, кажется, съехались все незамужние девушки империи?

Именно на пятый день Эдигор почувствовал, что начинает терять терпение. И попросту сбежал из-за обеденного стола под предлогом разболевшейся головы. В своей комнате принц, недолго думая, открыл окно и, оценив твёрдым взглядом тёмных глаз расстояние до земли, спрыгнул вниз.

Уроки Грома и Аравейна даром не прошли — Эдигор приземлился мягко, аккуратно и почти бесшумно. Удовлетворенно вздохнул и, осмотревшись, довольно кивнул — вокруг действительно не было ни души.

Принц чуть не расхохотался — наконец-то он один! И никто не будет дуть ему в уши хвалебные оды о том, какой он распрекрасный, и вообще…

Хмыкнув, Эдигор направился в глубь парка лорда Дросмейна. Часа полтора у него есть, а потом… а потом он что-нибудь придумает. Взлететь в окно, конечно, не получится, но вот забраться по плющу можно попробовать.

Эдигор шёл не по парковым дорожкам, и поэтому, углубившись в сад и собственные мысли, не успел среагировать, когда навстречу ему из-за дерева шагнула чья-то стройная фигурка.

— Ой! — сказала фигурка приятным звонким голосом. Кажется, она принца тоже не заметила. А вот Эдигор был более эмоционален.

— Да чтоб вас! — выругался он, еле удержавшись от того, чтобы не сплюнуть на землю. И тут какие-то девицы! Что же за напасть такая!!

Впрочем, взглянув в глаза этой девицы, Эдигор понял, что, во-первых, впервые её видит, а во-вторых — она явно не признала в нём наследника трона, потому что во взгляде не прибавилось той самой придурковатой мечтательности, от которой Эдигору порой хотелось завыть дурным голосом. Замечая подобный взгляд, принц понимал: его собеседница мысленно примеряет свадебное платье.

— Простите, господин, — девушка наклонила голову. — Я вас не заметила.

Эдигор с любопытством рассматривал новую знакомую. Девушка была красивой — волосы ярко-рыжие, даже скорее, какие-то алые, немного вьющиеся, глаза зелёные, чистая белоснежная кожа, аккуратные губы, ровный нос. Одета она была в белое кружевное платье с чересчур глубоким декольте — и отлично понимала это, потому что, когда Эдигор опустил взгляд и посмотрел на её грудь, слегка покраснела и попыталась прикрыться.

— Ничего страшного, леди. Я сам виноват, — принц отвесил гораздо более почтительный поклон, чем того требовал этикет, но он пока не собирался открывать своё истинное имя. Глупо будет упускать возможность нормально поговорить. — Простите меня за грубые слова. Просто я искал уединения.

Девушка понимающе улыбнулась.

— Я тоже.

— Вы позволите полюбопытствовать, леди? Зачем такой прекрасной девушке понадобилось скучать в одиночестве? — Эдигор старался говорить спокойно, без тени кокетства или ехидства, чтобы новая знакомая не подумала, будто он издевается.

— Я… — девушка вздохнула, резко помрачнев. — Вы, наверное, знаете, что в этом поместье остановились император Эрамира и его сын?

— Знаю.

— Вот…

— А, — Эдигор понимающе и немного сочувственно улыбнулся, — вас, наверное, тоже хотят сосватать принцу?

— Это было бы идеальным вариантом, — сказала девушка очень грустно. — Для моего отца, по крайней мере. Хотя даже он не настолько наивен, поэтому приехал сюда с другой целью. Отец хочет, чтобы император позволил мне стать одной из придворных дам.

— Что? — Эдигор изумлённо поднял брови. — Но зачем, леди?

Тут девушка, словно опомнившись, вскинулась и холодно произнесла:

— Простите меня, господин, но я не обязана ничего вам рассказывать. Я ведь даже не знаю вашего имени!

— Извините, леди, — Эдигор вновь поклонился. — Это было неблагоразумно с моей стороны. Вы можете называть меня Эдом. Титула у меня нет. Я — один из телохранителей принца. А как ваше имя, леди?

— Эллейн Грант, — тихо сказала девушка. И смущённо вспыхнула, когда новый знакомый осторожно взял её руку и прикоснулся тёплыми губами к ладошке.

Эдигор вспомнил это имя. Лорд Шендар Грант умудрился прощёлкать в азартные игры все деньги, поэтому выйти замуж за человека своего круга Эллейн не светило — без приданого её никто не возьмёт. Для лорда Шендара оставалось два пути: либо отдать дочь за безродного побогаче, либо пристроить в императорский замок, надеясь на то, что кто-нибудь из лордов соблазнится красотой девушки и женится на ней. Хотя Эдигор мог бы поклясться — максимум, что светит Эллейн при дворе императора — стать чьей-нибудь любовницей, потому что жениться на бедных девушках Старшие и Младшие лорды страсть как не любили.

И Эдигор ей сочувствовал. Таких вот бедных, но родовитых девушек в замке было много. Несколько первых лет они действительно ждали, когда за ними наконец придёт жених и спасёт от бедности, а потом, отчаявшись, пускались во все тяжкие.

Но почему-то, глядя на Эллейн, Эдигору очень не хотелось, чтобы она тоже когда-нибудь превратилась в одну из дворцовых шлюх.

— Очень приятно, леди.

— А вы… почему… искали уединения? — Эллейн заливалась краской всё сильнее. Принц отпустил её руку и улыбнулся.

— Надоело всё, леди. Этот дом, девушки, которые вешаются на наследника, только и мечтая о свадьбе с ним, неискренность, лживые улыбки, яркие наряды. Вы понимаете меня, леди?

— Зовите меня Эллейн.

Девушка сама испугалась своих слов — ни разу она не говорила ничего подобного мужчине, ни разу не предлагала называть её просто по имени. А ведь это значило, что он может рассчитывать на большее! И Эллейн мучительно покраснела, не зная, что ещё сказать, чтобы он понял…

— Не волнуйтесь, — сказал этот странный юноша с тёмными, как ночь, глазами, — я всё понимаю и останусь в рамках приличий. Прогуляемся по саду вместе, Эллейн?

И он, улыбаясь, предложил ей руку, которую девушка приняла с радостью и каким-то непонятным облегчением.

Через полчаса Эдигор и Эллейн перешли на «ты», причем она даже не поняла, как это так получилось — с новым знакомым было легко и приятно разговаривать.

Принц осторожно расспрашивал спутницу о её жизни, любимых книгах, интересах и мечтах, а девушка, отвечая, старалась не слишком часто коситься на него. Раньше она и не предполагала, что ей может быть настолько хорошо и интересно с незнакомым человеком, да ещё и с мужчиной. Эллейн даже не замечала, как ловко юноша избегает ответов на её собственные вопросы, предпочитая говорить о ней. Девушка была слишком наивной, и вместо того, чтобы делать выводы, Эллейн любовалась тем, как меняются глаза Эдигора, становясь то грустными, то серьёзными, то вспыхивая искорками смеха. Любовалась ямочкой на его щеке, возникающей каждый раз, когда он улыбался, изящной линией тонких губ, упрямым подбородком… И замирала, чувствуя тепло его руки, которую он предложил ей для прогулки по саду.

— А принц — он какой? — спросила Эллейн, закончив рассказ о своем детстве. Эдигор засмеялся.

— Что именно тебя интересует, Элли?

Девушка неожиданно остановилась, услышав это странное прозвище. Так её ещё никто не называл.

— Что случилось? — Эдигор с беспокойством посмотрел в зелёные глаза Эллейн, где плескалось смятение.

— Я… ты… мы… — она никак не могла собраться с мыслями. Юноша не перебивал её, просто смотрел и улыбался. Но от этой улыбки Эллейн почему-то совсем потерялась.

— Тебе не понравилось, что я назвал тебя Элли? — мягко спросил Эдигор, решив помочь своей новой знакомой.

— Нет… понравилось… просто это не совсем… — она запнулась.

— Не совсем — что?

— Не совсем прилично…

Несколько секунд Эдигор молчал, переваривая эту фразу, а затем искренне расхохотался.

Эллейн смотрела на него, слегка надувшись, не понимая, что смешного она сказала.

— Слушай, — сказал юноша, отсмеявшись, — если милое сокращение Элли — это неприлично, то я — квашеная капуста!

— Ты не понял, — вздохнула девушка. — Просто я знаю тебя всего час, и ты уже так вольно сокращаешь моё имя.

— Элли, — Эдигор покачал головой, — иногда за день можно сблизиться больше, чем иные люди и за всю жизнь не сближаются. Но если тебе некомфортно, я могу звать тебя Эллейн.

— Нет-нет… Зови как хочешь…

С улыбкой посмотрев на смущённое лицо девушки, юноша сказал:

— Ты спросила насчёт принца… Так вот, Элли, он — обычный человек. Не красавец, но и не урод. Просто человек.

— Он тебе нравится? — уточнила девушка.

Эдигор задумался.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, да. Понимаешь, я не думал об этом. Я просто делаю то, что должен. А нравится или не нравится… Это роскошь, которая мне недоступна, мысли, которых лучше не допускать. Есть два слова, лучше всего определяющие всё то, что составляет мою жизнь. Эти слова — «надо» и «должен». Ты понимаешь меня, Элли?

Эдигор повернулся к собеседнице и чуть не утонул в ласковой зелени её глаз.

— Не очень, — сказала она тихо. — Но ты ведь объяснишь мне ещё раз? Так, чтобы я поняла?

Эллейн подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его плечу — выше не посмела. Эдигор поймал ладонь девушки и, осторожно сжав её, спросил:

— Зачем это тебе, Элли?

— Не знаю, — ответила она честно. — Просто мне кажется, что это важно. А ещё почему-то хочется узнать тебя. По-настоящему. И узнать… всё. Всё, что сможешь рассказать и объяснить.

Лицо Эллейн было очень близко, и Эдигор почувствовал лёгкий укол раскаяния за свой обман. Впрочем, этот разговор того стоил. Ведь если бы он представился именем принца, то не услышал бы от Эллейн подобных слов.

— Тогда я сделаю одну вещь, пока ты не разочаровалась во мне, — сказал Эдигор тихо и, взяв лицо девушки в ладони, крепко поцеловал её в губы.

Это был его первый настоящий поцелуй. Впрочем, и её тоже.

Чуть позже, когда они выходили из сада лорда Дросмейна, вокруг поместья сновало такое количество людей, что принц сразу понял — его исчезновение уже заметили. И точно — один из телохранителей, увидев Эдигора, бросился к нему с облегчённым вздохом.

— Ваше высочество! А мы тут уже… Император так волновался! Где вы были, ваше высочество?!

«Ну, вот и всё», — с грустью подумал юноша, чувствуя, как напряглась рука Эллейн.

— По-моему, я не обязан перед тобой отчитываться, Крис, — сказал Эдигор, слегка прищурившись. — Где я был — это моё дело. Со мной всё в порядке, так и передай императору. Позвольте откланяться, леди.

Слегка кивнув ошеломлённой Эллейн — уже не более, чем того требовал этикет — Эдигор поспешил к себе в комнату.

Почему-то принцу было больно. Больно видеть обиду и разочарование в глазах девушки, которую он встретил — смешно подумать — всего пару часов назад.

А ведь Эдигор знал, что так и будет. Знал, но всё равно чего-то ждал. Возможно, что она поймёт… Но нет. Не поняла.

«Люк будет смеяться», — вздохнул принц, заходя в свою комнату. И усмехнулся, вспомнив друга. Только Люк был способен смеяться, сохраняя при этом в глазах такое горькое сожаление, что Эдигору от него выть хотелось.

За ужином принц старался не смотреть на Эллейн и её отца, уделяя внимание преимущественно тарелке и девушкам, сидящим рядом. Эти девушки были приторно-фальшивые, от них улыбка стыла на губах, расплывалась, как мороженое на солнце, и Эдигор гадал про себя, сколько же ещё продлится этот ужас, когда же они с отцом наконец уедут отсюда?

— Завтра, — вдруг сказал император, словно услышав мысленный вопль сына. — Мы уедем завтра, лорд Дросмейн.

Облегчённо вздохнув, Эдигор встал из-за стола и, извинившись, вышел на балкон. Он знал, что не пройдёт и пары минут, как сюда прошмыгнёт какая-нибудь девица, но сейчас ему было всё равно — хотя бы пара минут в одиночестве дорогого стоят.

Однако прошло меньше минуты. А потом Эдигор услышал позади себя чьё-то взволнованное дыхание и тихие слова:

— Ты… вы… ты… вы обманули меня!

Голос Эллейн дрожал. Принц улыбнулся и повернулся к девушке лицом. Она была бледна и явно старалась сохранить независимо-обиженный вид, но получалось не очень — слишком тряслись губы.

— В чём, леди? — спокойно спросил Эдигор.

— Вы не сказали своё настоящее имя!

— Почему же? Меня действительно зовут Эд.

— Вы… Я думала, вы телохранитель!

Принц устало прикрыл глаза.

— Что ты хочешь от меня, Элли? Да, я поступил дурно, но не жалею об этом. У меня так мало возможностей бывает поговорить с кем-то нормально, безо всяких этих «ваше высочество», «мой принц» и прочих сладостей, от которых болят зубы. Ты хочешь, чтобы я извинился? Хорошо — извиняюсь. Извиняюсь, но не жалею. Ни о чём. Все эти дни в поместье лорда Дросмейна — один нескончаемый кошмар, а ты была глотком свежего воздуха.

Эллейн слушала Эдигора, нервно теребя кружевной носовой платок. И если до этого разговора девушка действительно сердилась, то теперь…

У него были такие измученные, обречённые глаза.

Есть только два слова — «надо» и «должен»… Да, теперь она понимала.

— Эд, — это имя сорвалось с губ легко, легче, чем «ваше высочество», — я не сержусь. Я…

А что — она? Что? Эллейн не знала, что сказать.

И удивительно — принц понял это. Он улыбнулся, сделал шаг вперёд и, взяв руку девушки, поцеловал её.

— Приходи, когда поймёшь, чего ты хочешь, Элли, — прошептал Эдигор, вглядываясь в взволнованное лицо Эллейн.

…И теперь, трясясь в разгорячённой полуденным весенним солнцем карете, принц вспоминал то мгновение, когда он пытался понять мысли Элли по её глазам. Она тогда ничего не сказала — только кивнула. Вернётся ли она? Поймёт ли?.. И если поймёт, то что?..

Но вдоволь порассуждать на эту тему Эдигору не дали. Раздался свист, потом резкий хлопок, и императорскую карету охватило горячее пламя.

Это был второй раз, когда принц лицом к лицу столкнулся с госпожой по имени Смерть.