Глава восьмая, в которой мы попадаем в плен
В такой день трудно жить, но легко умирать.
«Тот самый Мюнхгаузен»
Вы, наверное, тоже хорошо знаете это чувство — когда оглядываешься назад, понимаешь, что прошло уже — бог мой! — почти десять лет, а кажется, что всего пару мгновений. Да и разве эти годы имели значение? Разве они были важны?
Разве они вообще… были?
Полноте! Не было их. Ничего не было.
В ту самую минуту, когда в одной из московских больниц остановилось сердце моего брата, я тоже умерла. Может быть, у меня по-прежнему есть тело, и я порой даже чувствую физическую боль. Может быть, я могу улыбаться, смеяться и видеть сны. Но разве это — жизнь?
Что это вообще такое — жизнь? И разве я могу сказать про себя, что я живая?
О потерях, подобных моей, написано столько книг, снято много фильмов, это обсуждается врачами-психиатрами и просто любителями в телепередачах. Со мной беседовали, меня убеждали, уговаривали… лечили.
Скажите мне, разве можно вылечить… от любви?
Разве можно вылечить мать, потерявшую собственного ребёнка?
Разве можно вылечить человека, лишившегося родителей?
Разве можно вылечить сестру, у которой отняли брата? Это ведь не насморк, не диарея и даже не рак. Любовь. Как писал Ремарк, чудо и чудовищная насмешка.
В моём случае, пожалуй, только чудо.
И всё же… Что же было дальше? Смешно, но я действительно почти ничего не помню. Мне говорили, так и должно быть — мол, сознание защищается от неприятных воспоминаний, как-то так. Неприятных… Но почему тогда я отчётливо помню те минуты, когда брат дрался со своим убийцей, и совсем не помню несколько месяцев, прошедших после его смерти, когда я лежала в больнице?
Вы спросите, что же со мной было. И мне останется лишь ответить — всё. Постоянная температура, головная боль, желудочные и кишечные боли, а ещё — абсолютное равнодушие и нежелание двигаться, отказ от пищи. Пожалуй, я не буду рассказывать об этом. Тем более что и сама помню немногое.
Примерно через год после смерти Олега я вдруг осознала, что осталась у родителей одна. И с тех пор я всё время пытаюсь жить за двоих. Быть лучшей, как брат. Поступила в тот самый институт, куда хотел пойти учиться он, стала читать его любимые книги… Перестала писать собственные. Почему? Для того чтобы писать о ком-то ещё, нужно хотя бы жить самой, а я в действительности не жила — существовала.
Именно в то время я поняла, что Олега родители любили больше, чем меня. Им гордились и восхищались. Теперь же в их глазах я читала: «Почему он, а не ты?!»
Хороший вопрос. Я тоже задавала его себе. Брат… такой мужественный, талантливый, нужный, настоящий… И я. Несуразная, нелепая, неказистая, бездарная. Он — плюс, я — минус.
Почему он, а не я?
Я пыталась стать Олегом, как бы смешно это ни звучало. Я старалась — училась, зубрила изо всех сил, ходила на дополнительные курсы, даже бегала на занятия восточными единоборствами. Ничего не получилось. По всем пунктам. Лучшей, как брат, я не стала, только одной из. Спортивные секции все бросила после того, как сломала руку.
Даже дружить по-настоящему у меня ни с кем не получалось.
Отношения с родителями становились всё хуже и хуже. Думаю, они меня так и не простили за то, что не позвонила тогда, за то, что не помогла Олегу, за то, что осталась жива.
Да и… разве это можно простить?
Я ненавижу себя. До сих пор. Это чувство — единственное, которое я испытываю к самой себе.
Вот так… Всего один осенний вечер, но он разбил мою жизнь на две части — до и после. Как много было «до», и как пусто «после».
Всё изменилось только после появления Игоря.
Нет, он не был принцем на белом коне, который приехал и спас прекрасную принцессу. Да и из меня принцесса, пожалуй, при всём желании не выйдет.
Просто Игорь… стал первым человеком, который вызвал у меня улыбку. Не вымученную, неискреннюю и горькую, а настоящую.
Игорь стал первым человеком, который поверил в меня. В такую, какой я была — разбитую, несчастную и нервную, безо всякой напускной бравады. Он увидел во мне… что-то. До сих пор не знаю, что.
Мы познакомились на вечеринке в честь свадьбы наших, как оказалось, общих друзей. Я пошла туда только потому, что не могла отказаться, хотя для меня это был ужасный день — шесть лет после гибели Олега.
Я гасила все мысли и всю тоску в бокалах с шампанским, когда вдруг увидела Игоря. Нет, сейчас не будет того самого описания «и она увидела его — он был прекрасен — у неё замерло сердце — и она поняла, что безумно влюблена», как это пишут в женских романах.
Игорь стоял неподалёку, сжимая в руке бокал с шампанским так, что я видела, как побелели его пальцы. Высокий, до ужаса тощий, усатый и бородатый, он показался мне таким смешным, что я улыбнулась. Впервые за шесть лет — просто улыбнулась, без задней мысли, без горечи в уголках губ, без затаённых слёз в глазах.
А потом я увидела, что он смотрит на невесту тем самым безумно-отчаянным взглядом несчастного влюблённого, и почувствовала вспышку жалости и почему-то одновременно — безудержного веселья.
Я встала и, слегка покачиваясь, подошла к Игорю.
— Не переживай, — я дотронулась до его руки. Он вздрогнул и повернулся ко мне лицом. — «Всё ещё будет, южный ветер ещё подует, и весну ещё наколдует…»
Я собиралась сказать что-то совсем другое, но почему-то, увидев его тёмно-карие, почти чёрные глаза, напомнившие мне обжигающе горячий кофе, который Олег пил по утрам последний год перед смертью, я растерялась… И выпалила из себя стихи, давно, как мне казалось, забытые.
Он смотрел на меня несколько мгновений, показавшихся мне вечностью. Я думала — пошлёт, причём вполне заслуженно. У человека, всё-таки, горе, а я тут со своими стихами.
— Это Вероника Тушнова? — вдруг спросил Игорь, и я удивлённо вздрогнула. Кивнула, и он продолжил:
— «Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что оно? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь?»
Я, затаив дыхание, наблюдала, как исчезает тоска из его глаз. Неужели это я? Я… прогнала чужую тоску?
Нет, не я. Стихи.
И я подхватила:
— Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем встречу!
Последнюю фразу мы сказали хором. Он улыбался. И я почему-то тоже улыбалась.
Игорь никогда не рассказывал, что у него было с той невестой. А я не спрашивала. Позже, гораздо позже, он сказал, что с того момента, как мы с ним хором шептали то стихотворение, всё изменилось — остальные девушки отошли на второй план, а я… я осталась.
Со мной тоже что-то происходило. Рядом с ним я чувствовала себя цельной. Так, будто этих лет без Олега не существовало. Или будто бы он не умирал вовсе. Глупо, конечно… Но когда Игоря не было рядом, я вновь превращалась в ненужную, никчёмную Полину, разбитую на тысячу осколков, а с ним, с его поддержкой, с его улыбкой, под взглядом его тёплых тёмных глаз, я чувствовала, что живу.
Странно, правда?
Я вновь начала писать — рассказы, сказки, стихи, даже романы. Это произошло не сразу, а уже после нашей свадьбы, но тем не менее. С Игорем я заново училась жить, так, как когда-то училась ходить. Я постоянно оступалась и падала, но он верил в меня… почему-то. Всегда верил, с того самого вечера, когда я отчего-то вспомнила то старое стихотворение.
…И весну ещё наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и ещё меня на рассвете губы твои разбудят…
Увижу ли я тебя ещё когда-нибудь, единственный мой?
***
— Линн…
Кто-то нежно гладил меня по щеке, стирая слёзы.
— Линн…
Я открыла глаза. Рым. Смотрит с тревогой.
— Почему ты плачешь?
А что ещё я могу делать, когда мне снились те, кого я никогда не увижу? Хотя о встрече с Игорем я продолжала мечтать, но вот Олег… да, лучше не думать.
И это после замечательного во всех смыслах вечера возле костра — мы решили никуда не ходить на ночь глядя и расположились неподалёку от Оракула, благо место тихое и безопасное, — когда Рым с Тором по очереди рассказывали различные байки из собственного детства. Только вот я всё время вспоминала о том, что мне привиделось на Тропе, да и по лицам своих спутников было понятно, что и они не могут выбросить из головы собственные видения и страхи. До сумасшествия Оракул никого из нас не довёл, но вот из колеи явно выбил.
Весь этот вечер я не знала, что лучше — смотреть на Рыма или отводить глаза. Потому что в его зрачках я видела отнюдь не тот огонь, на который он смотрел, а тот, в котором сгорели когда-то его близкие. И я… Боже! Знать о том, что сама, своими руками…
То, что видел на Тропе гном, я тоже догадывалась, пусть и не знала точно. Изгой, не такой, как все, гонимый с рождения, Тор пересмотрел, наверное, целую кучу воспоминаний из своего нелёгкого детства, когда его дразнили, обижали и били. Ну а как же — гном, не умеющий обращаться с железом, предпочитающий дерево! Ведь он же гном, а не друид. Так его, собственно, и дразнили — друидом, лешим, пнём и дубом. Впрочем, это были самые безобидные прозвища.
В чём-то Тор был похож на Милли — она тоже с самого рождения была чужой для собственного народа, и, пусть в гноме не было магии, он ощущал эту чуждость не меньше, чем сама эльфийка.
Принять самого себя, даже вопреки мнению других, вопреки словам родственников, невзирая на насмешки, грубость, синяки и шишки. Понять, что как бы ты ни старался, не можешь изменить собственную суть, если только руки себе отрубишь. Но и тогда не сотрёшь из памяти того, кем родился и был все эти годы. Точнее, кем ты НЕ был. Таким, как все, понятным, привычным, правильным.
Для гнома уйти от своего народа — тяжёлое решение. Решение, которое тлеет в груди не один год, обдумывается, прокручивается в голове, взвешивается и оценивается. Но Тор всё-таки был уверен, что поступил правильно. Я знала это, видела по его глазам. Он ещё не подозревал, что будет дальше, как сложится его судьба, найдёт ли он место в столице Эрамира, но в любом случае оно точно было не там, у гномов, которые презирали Тора просто за то, что он был другим. Всего лишь любил дерево вместо железа. Какая странная и глупая причина, не находите? Но для гномов это было важно. История, традиции, условности, устои.
В общем, всё то, от чего у Тора сводило челюсть и скрипели зубы.
И теперь, глядя на встревоженное лицо склонившегося надо мной Рыма, я ещё раз мысленно попросила прощения — и у него, и у Тора. Может быть, когда-нибудь я смогу рассказать им… Им всем, и Милли с Брашем и Бугалоном тоже. Рассказать, что только по моей вине с ними случилось всё то, что случилось. Только потому, что я так захотела. Я так придумала. Это было мне нужно для того, чтобы написать книгу.
Ни для чего больше.
— Оракул, — прошептала я, стирая слёзы тыльной стороной ладони. — Немного растревожил мои мысли и чувства…
— Не только твои, маленькая, — ласково улыбнулся Рым. — Может, ты хочешь поговорить об этом?
Поговорить… об Олеге? Нет, я давно не могла о нём разговаривать. Даже с Игорем. Конечно, он всё знал. Узнавал потихоньку, уж за три с лишним года-то, рассказывая по чуть-чуть, я должна была воссоздать почти полную картину. Муж не заставлял меня вспоминать специально, никогда не задавал лишних вопросов, не лез слишком глубоко, туда, где подвывало от отчаяния, горя и чувства вины что-то маленькое и окровавленное.
— Нет, Рым, не стоит. Поверь, не нужно, — ответила я тихо.
Несколько секунд он молчал.
— Как хочешь, Линн.
Он уже поднялся с земли, чтобы уйти обратно, завернуться в одеяло и уснуть, как я вдруг сказала то, чего сама от себя не ожидала:
— Останься.
Глаза Рыма вспыхнули удивлением.
— Что?
— Останься. Пожалуйста. Побудь со мной. Просто побудь, и всё.
Орк поднял руку и осторожно провёл кончиками пальцев по моей щеке, всё ещё мокрой от выплаканных слёз.
— Мне холодно, Линн. Я не смогу долго быть рядом с тобой, этот туман… он, кажется, немного задержался в моих костях.
— Тогда иди сюда. Иди, Рым. Под моё одеяло.
Что я делаю? Безумие. И глаза его вспыхнули совершенно безумно.
Всё равно. Будь что будет. Не хочу быть одна, не могу. Странно, страшно, невыносимо. Со дня смерти Олега я чувствовала себя такой одинокой, будто в мире никто, кроме меня, больше не жил, но теперь чувствовала это особенно остро. Теперь, когда я осознала, что всё-таки действительно умерла для той жизни, и больше не увижу того единственного, ради кого хотела вернуться. Просто быть рядом и жить.
Рым положил меня себе на грудь, укутал нас обоих в одеяло почти так же, как это когда-то делал мой… нет, не думать! Хватит, не могу!
По лицу вновь потекли слёзы.
Руки Рыма сжали плечи, губы, коснувшись уха, прошептали:
— Не плачь, маленькая. Всё будет хорошо. Я обещаю.
Я застыла. А потом сжала кулаки, потому что память вновь угодливо подкинула одну из картинок моего прошлого.
Я болею, лежу на постели, трясясь от тошноты и озноба — так плохо мне ещё никогда не было. Перед глазами туман, комната плывёт и качается.
И только рука брата, сжимающая мою, не даёт мне провалиться в пугающую черноту, сдаться, отчаяться…
Я всхлипываю, потому что так устала бороться с этой странной, пугающей болезнью.
— Не плачь, маленькая. Всё будет хорошо. Я обещаю.
Я киваю, цепляясь за его голос, как за последнюю надежду, и чувствуя на своём лбу губы брата.
Я закрыла глаза, стараясь не отпускать это чудесное воспоминание — голос брата, прикосновение его губ, его рука, сжимающая мои пальцы. И прошептала, прижимаясь к Рыму:
— Можно, я тебе кое-что спою?
Я почувствовала, что он кивнул, вздохнула и вновь начала вспоминать.
Я научилась играть на гитаре ради Олега. Брату всегда нравилось, как я пою, поэтому я решила сделать ему такой подарок — тайком ходила к преподавателю, чтобы на наше общее тринадцатилетие сыграть для Олега на гитаре и спеть песню.
Почему я выбрала именно ту песню? Он понял. Я видела это по его глазам. Он с восторгом следил за тем, как я перебираю струны, как пою, стараясь не фальшивить.
— Ландыш, ландыш белоснежный,
Розан аленький!
Каждый говорил ей нежно:
«Моя маленькая!»
— Ликом — чистая иконка,
Пеньем — пеночка… —
И качал её тихонько
На коленочках.
Ходит вправо, ходит влево
Божий маятник.
И кончалось всё припевом:
«Моя маленькая!»
Божьи думы нерушимы,
Путь — указанный.
Маленьким не быть большими,
Вольным — связанными.
И предстал — в кого не целят
Девки — пальчиком:
Божий ангел встал с постели –
Вслед за мальчиком.
— Будешь цвесть под райским древом,
Розан аленький! –
Так и кончилась с припевом:
«Моя маленькая!»
… Когда я замолчала, Олег встал с кресла, подошёл ко мне вплотную и, взяв за руки, наклонил свою голову к моей так, что наши лбы соприкасались.
А потом я услышала тихое:
— Спасибо. Это была самая прекрасная песня, которую я слышал.
Я улыбнулась.
— Ты споёшь мне ещё?
— Конечно. Только тебе. И больше никому.
Я сдержала слово — не пела никому, кроме Олега. Даже Игорю. Да он и не подозревал, что я умею играть на гитаре. Точнее, умела. Когда-то очень давно.
И теперь я почему-то нарушила свой запрет, тихонько напевая Рыму ту самую песню.
Он ничего не сказал, когда я замолчала. Только прижал к себе крепче, хотя казалось, что это невозможно.
А я попыталась отодвинуть все воспоминания, чтобы успокоиться и наконец уснуть. Ведь завтра будет новый день… И наверняка очередная погоня за неуловимым демиургом.
Так и кончилась с припевом…
А я ведь действительно… кончилась. И если бы я тогда, исполняя эту песню, знала… Впрочем, и что тогда? Что было бы тогда? Что бы изменилось?
Я искала в себе ответ на этот вопрос уже очень долго. Искала — и не находила.
А может быть, просто не хотела находить.
.
Мы встали, едва солнечные лучи коснулись земли. Быстро собрали вещи, покормили и почистили лошадей, поели и умылись сами, поклонились Оракулу (каждый при этом думал про себя — чтоб ты провалился), сели на коней и поспешили прочь из этого странного места, насквозь пропитанного непонятной магией.
Я чувствовала, как напряжён Рым, по-прежнему ехавший позади меня. И даже понимала, почему — у нас уже не осталось почти ничего от запасов, выданных Милли и Брашем, кроме зелья временного сна (которое, если уж на то пошло, толком ничего не могло дать) и нескольких «ледяных игл». Были ещё, конечно, камушки Рыма, создающие защищающий от магии круг, но ведь это — всего лишь временная мера, вечно в этом круге сидеть невозможно, а если будет большой отряд, если нас окружат?
Мне всё это очень не нравилось.
— Рым, — шепнула я ему, — а если нам превратиться в птиц и просто долететь до Лианора? Ну, как мы с тобой из Эйма сбежали, помнишь?
Орк покачал головой.
— Всё не так просто, Линн. Тогда наш полёт длился лишь несколько минут, а до Лианора лететь много часов. Я не смогу столько времени поддерживать энергию, питающую руну Превращений. Возможно, если бы я был один, то мог бы попытаться… с перерывами на сон и отдых. Но тащить ещё и вас с Тором я попросту не смогу. Я, к сожалению, не Аравейн.
— И почему вы все постоянно его упоминаете, — я вздохнула. — Что в нём такого выдающегося?
— Как тебе сказать, — я почувствовала, что Рым улыбается. — Он смог бы переместиться сюда из Лианора за пару мгновений, а затем прыгнуть обратно, прихватив и нас заодно.
— Ого! — я вскинула брови. Естественно — ведь я старалась продумать работу магии в этом мире и точно знала, что так манипулировать пространством попросту невозможно. Перемещаться можно было лишь с помощью артефактов, сродни тому кольцу, что было у Грома. Создание такого портала требовало очень много энергии и сил, особенно если этот портал предполагался для многоразового использования. Ну и, к тому же, переместиться в неизвестное место не мог никто, потому что для перемещения требовались чёткие координаты. Что-то типа наших широты и долготы. Сильные маги, конечно, могли перемещаться не на конкретное место, а к кому-то из знакомых, но это тоже было не так просто, как «представь лицо — и ты окажешься рядом с ним». Требовалась глубокая связь — кровная или какая-либо ещё — чтобы портал сработал и пространство не схлопнулось, распиливая тебя пополам.
— Причём Аравейн не использует артефакты, Линн. Он, по-моему, и сам — ходячий артефакт. Сильнейший маг. Однажды он перенёсся через весь Эрамир, чтобы спасти императора от гибели. А это вообще считается невозможным, порталы не должны работать на такие огромные расстояния. Теперь ты понимаешь, маленькая, почему мы упоминаем Аравейна?
Но я уже забыла об этом таинственном маге.
— Рым, — задержав дыхание, спросила я, — а сколько раз император уже избежал смерти?
Орк, кажется, нахмурился.
— В каком смысле — избежал? Ты про покушения?
— Ну… наверное.
— Откуда же я знаю, маленькая? Я не слежу за судьбой его величества. Про одно знаю точно, потому что тогда погиб бывший император, отец нынешнего. Ещё, говорят, одно было пару-тройку лет назад. Но подробности не знаю. И, кажется, в детстве принца Эдигора пытались отравить, но тогда то ли погиб, то ли пострадал кто-то другой. Это просто слухи, Линн, ничего достоверного или правдивого.
Я задумалась. Что ж, если в этом слухе есть хотя бы капелька истины, то император избежал смерти трижды. Ещё один раз.
Но вот что мне делать с этим знанием — непонятно. Да и вообще, пока не известно, о ком всё-таки пророчество.
— А ты когда-нибудь видел их, Рым? Императора или Аравейна?
— Аравейна — нет. А вот императора видел однажды, когда мы с Бугалоном нанялись телохранителями к одному богатому лорду, который очень боялся за свою шкурку. Кое-кому он насолил, его несколько раз убить пытались. И он взял меня с собой на аудиенцию к его величеству, хотел попросить о защите. Ну, кольцо у него вымогал, в общем. Кольцо со знаком императора обеспечивает абсолютную неприкосновенность его владельца — это значит, что, обидев его носителя, оскорбившему придётся иметь дело с императором.
Рым замолчал, погрузившись в воспоминания. От нетерпения я слегка повела плечами, чтобы он очнулся.
— И? И как тебе император, Рым?
Он молчал ещё несколько секунд перед тем как ответить.
— Я ненавидел людей с того дня, как они уничтожили мою деревню и убили родных. Я думал, что и его тоже ненавижу. Эдигор ведь человек, Линн. По крайней мере так говорят, только вот не похож он на человека. Не маг — это точно, но и не простой человек. И, увидев его, я понял, что не могу его ненавидеть. Он сильный. Бесстрашный, как и говорят. И в его присутствии, маленькая… Я не знаю, что это было, но я почему-то очень захотел, чтобы он просто взглянул на меня, как-то отметил, кивнул, дал понять, что заметил меня.
— А он? — спросила я, выворачивая шею, чтобы видеть Рыма. — Он заметил?
— Да, — почему-то в голосе орка прорезалась странная гордость. — Заметил. В начале разговора просто посмотрел и слегка кивнул, а в конце сказал, что я хороший воин, но должен тщательнее выбирать работодателей.
— Что это значило?
— Это значило, что тот самый лорд, будь он неладен, соблазнил какую-то эльфийку. Эльфы вообще редко обращают внимание на людей, сама знаешь, но он целенаправленно обрабатывал бедняжку, обесчестил и затем бросил.
— Идиот!
— И не говори. В общем, её родственники жаждали крови. А мой наниматель очень рассчитывал на титул Старшего лорда… которого его лишил император, как только тот пришёл на аудиенцию.
— Вот так… просто… лишил?
— Имел право. Императору не нужны конфликты с эльфами. Титулы он раздаёт сам — он же может и отнять за какую-либо провинность.
— И долго прожил этот лорд после того, как император отнял у него титул?
— Не очень. Пару часов. Тем более что мы с Галом отказались от заказа сразу после разговора с императором.
— То есть, это было что-то вроде казни… — задумчиво протянула я. — Умно. Император умыл руки, лишая титула и неприкосновенности, эльфы получили возможность удовлетворить свою месть. Все довольны и счастливы, кроме этого лорда.
— Поверь мне, Линн, он получил то, что заслуживал. Да и не стал бы Эдигор так наказывать того, кто невиновен.
Я усмехнулась.
— Рым, откуда ты знаешь? Ты видел его всего один раз… и он успешно манипулировал тобой, сказав именно то, что заставило тебя отказаться от заказа. Видимо, не хотел, чтобы эльфы, кроме этого лорда, убили кого-то ещё.
Рым молчал несколько секунд. А потом вдруг сказал, и в его голосе мне чудилась улыбка:
— Может быть, ты увидишь императора, ведь мы идём к Аравейну. И тогда ты поймёшь.
Я лишь вздохнула, так как скептически относилась к людям, наделённым властью. Да и не придумывала (точнее — не продумывала) я Эдигора, поэтому понятия не имела, чего от него ожидать.
Эти размышления прервал резкий свист, пронесшееся в миллиметре от моего уха какое-то непонятное заклинание и внезапно остановившиеся лошади.
Когда впереди нас показался очередной отряд любителей халявы, я закатила глаза. Какая это уже по счёту часть Марлезонского балета?..
Пока мы с Рымом разговаривали, я почти забыла о тревоге и страхе. Но теперь эти чувства вернулись, липким комком сжав мои внутренности, и всё, что я могла — это беспомощно смотреть на выступившие из-за деревьев фигуры.
Их было много. Чертовски много.
— Кхаррт! — ругнулся Рым на своём языке (кстати, я прекрасно знаю, что значит это слово, но переводить его не буду). — Мирнарийцы!
— Не только… — пробормотал Тор, и я тут же поняла, о чём он говорит — среди невысоких, темноволосых и темноглазых людей затесалась парочка орков. А это значило, что защитный круг Рыма будет бесполезен.
Да-а-а. Засада.
Но не успела я развить мысль о том, что нам всем крышка, как Рым наклонился над моим ухом и быстро зашептал:
— Линн, что бы сейчас ни происходило — верь мне. Всё будет хорошо. Я обещаю.
И пока я удивлённо таращилась на него, Рым понимающе переглянулся с Тором, а потом…
Наверное, я никогда не забуду того, что было потом.
Как бы это вам так объяснить, чтобы попонятнее. Представьте, что вы — девочка, которая не слишком умеет драться (точнее, вообще не умеет), вся такая домашняя, маленький цветочек, в жизни не видевшая ничего страшнее царапины на пальце. Хотя я, конечно, не совсем такая, но суть ведь ясна, правда? И тут эту девочку бросают в клетку с дерущимися тиграми. Причем пара тигров её защищает, а остальные хотят сожрать.
Примерно так я себя и чувствовала.
Бросать камушки Рым не стал. Понял, что бесполезно. Вместо этого он, нарисовав горящую огнём руну прямо в воздухе, быстрым движением руки отправил её навстречу своим сородичам, и пока те боролись со сплошной стеной огня, возникшей перед всем отрядом, порезал безымянный палец и нарисовал выступившей капелькой крови что-то у меня на лбу.
— Тор, ты знаешь, что делать, — сказал он ровным, бесстрастным голосом.
— Да, командир.
Ещё кто бы мне рассказал, что они собираются делать — вообще было бы шикарно!
Стена из огня, созданная Рымом, исчезла. Нескольких мирнарийцев и обоих орков она потрепала серьёзно — выглядели они слегка обугленными.
Мгновение — и мы с Рымом и Тором стоим на земле, меня они задвинули за свои спины.
Второе мгновение — и я вижу, как гном едва уловимым движением опрокидывает что-то себе в рот.
Стоп. Но зачем?!
Третье мгновение — Рым каким-то образом рассеивает пару летящих к нам по воздуху рун и рисует раненым пальцем что-то у себя на лбу. Увидев это, мирнарийцы вдруг застывают…
Четвёртое мгновение — и в грудь Тору попадает какая-та странная руна, напоминающая спираль — я с трудом выуживаю из своей памяти её название. «Яд паука» — смертельная руна. И гном с тихим стоном медленно оседает на землю…
В этот момент волосы у меня на голове уже стояли дыбом. Но оказалось, что это ещё не конец… Потому что Рым вдруг выхватил меня из-за своей спины и поставил прямо перед собой. Как щит. Как заложницу. Что за?..
Всё стихло. Мирнарийцы уставились на нас, прищурив глаза. Орки опустили руки по швам, словно боясь пошевелиться. А я могла смотреть только на Тора.
Вот и первая жертва. Он умер из-за меня.
Чёрт, чёрт, чёрт.
— Вы ведь знаете, что значит эта руна? — услышала я вдруг тихий и какой-то угрожающий голос Рыма. — Вижу по вашим глазам, что знаете. В таком случае я предлагаю сделку — мы оба идём с вами добровольно, и вы не пытаетесь меня убить. Нашего умершего спутника оставляем здесь. Как и лошадей с поклажей. Через пару часов сюда подойдут наши друзья, похоронят гнома и заберут вещи. В противном случае… я активирую руну.
Несколько секунд все молчали, а затем один из мирнарийцев — видимо, главный — осклабился.
— Ты блефуешь, зелёная рожа. Если ты активируешь руну, то вы оба погибнете.
— Да, — спокойно кивнул Рым. — Но и вы тоже.
— Зачем тебе это? Отдай нам девчонку и иди, куда хочешь. Мы не тронем тебя. Я обещаю.
— Нет. Либо вы принимаете мои условия, либо я активирую руну. Другого пути нет.
Интересное кино. И что это всё значит, Рым? Если я правильно поняла, у меня на лбу что-то вроде бомбы с дистанционным управлением. А пульт — у Рыма.
— Гхаркхаш! — смачно ругнулся один из орков. — Впервые в жизни вижу орка, влюблённого в человеческую девку, будто какая-то паршивая псина.
После этих слов я почувствовала, как нечто на моём лбу засветилось и запульсировало, наливаясь энергией Рыма.
— Стой! — завопил тот самый главный, вскидывая руки. — Мы… хорошо, мы принимаем твои условия.
— Поклянись. Жизнью, — прекращать вливать в руну силу Рым явно не спешил.
— Клянусь. Клянусь жизнью, что мы не будем пытаться тебя убить, орк, если вы пойдёте с нами добровольно. Пожалуйста, оставь в покое знак на лбе девчонки. Но и ты в свою очередь должен поклясться, что не будешь применять рунную магию против нас. Или, если не хочешь клясться, я могу надеть на тебя поглотители.
— Не нужно. Я клянусь, что не буду применять против вас рунную магию орков.
Главный кивнул, смерил Рыма задумчивым взглядом, а потом махнул рукой.
— Следуйте за нами.
За пределами повествования
Мой дорогой брат!
Скоро у тебя будет племянник! Сегодня к нам в гости заехал Аравейн и подтвердил наши недавние подозрения насчёт моей беременности. И он уверил Робиара, что ребёнок родится эльфом, а не человеком! Нашей радости нет предела.
В честь этой замечательной новости муж собирается устраивать какой-то грандиозный праздник. Меня к организации не допускает, и вообще, Робиар временами чересчур сильно беспокоится о моем здоровье. Даже Аравейн, смеясь, говорил с ним на эту тему, пытался объяснить, что меня не нужно опекать, как тяжелобольную, но упрямый эльф только отмахивается!
Я по-прежнему жду тебя в гости с нетерпением. Я знаю, что ты сейчас очень занят урегулированием очередного соглашения с королём гномов, но всё-таки продолжаю надеяться.
Аравейн сказал, что после гномов ты собираешься наведаться к троллям. Я знаю, там холодно — тролли толстокожие, и в отличие от гномов, совершенно не заботятся о том, чтобы хоть как-то прогревать помещения, в которых живут. Поэтому я решила кое-что тебе подарить. Очень надеюсь, что ты всё-таки сможешь вырваться в Эйм до этой поездки.
С любовью, Лемена
Архив личных писем Интамара, императорская библиотека
Впоследствии Эдигор так не и не смог понять, как ему удалось выжить в этом страшном пламени, охватившем карету, как будто она была всего лишь маленькой спичкой. Император, кучер, телохранители — все сгорели за пару секунд, а принц, распахнув дверь, вывалился из кареты прямо на дорогу и быстро откатился в сторону. Дорожная пыль сбила пламя с его одежды, и как только Эдигор посчитал, что находится на безопасном расстоянии от пожара, тут же огляделся по сторонам.
Он никого не видел, но чувствовал. Пять человек были по противоположную сторону от кареты, и принц подумал — ему повезло, что он распахнул именно эту дверцу, ведь иначе он выкатился бы убийцам под ноги… Но везение скоро закончится — как только огонь стихнет, они попытаются закончить дело и убить Эдигора. Принц был уверен — эти люди пришли не только за жизнью императора, но и за его жизнью.
Но кто они? Юноша прикрыл глаза, вспоминая уроки Аравейна.
— Любая магия имеет запах, ваше высочество, — рассказывал ему однажды древний маг. — И даже человек, не обладающий способностями ни к одному из её видов, может определить источник магии, научившись различать ароматы. Закройте глаза и сосредоточьтесь. Представьте, что я сейчас не творю заклинание, а, например, режу фрукты. Вслушайтесь в себя, ваше высочество, и скажите мне… Какой фрукт я режу? Чем пахнет?
Эдигору понадобился месяц, чтобы научиться разбираться в источниках магии по запаху, который он поначалу не чувствовал. Рунная магия пахла чем-то, напоминающим хвою, магия светлых эльфов — листьями и цветами, а тёмных — кровью и талой водой. Оттенки запахов человеческой магии были столь же отличны друг от друга, как и люди — кто-то творил заклинания с ароматом сгоревшего костра, кто-то пах морем и солью, кто-то — землёй и травой, а кто-то — осенними листьями и сыростью. Отличительной особенностью Аравейна, кстати, было то, что он мог пахнуть как угодно — в зависимости от заклинания, которое творил в данный момент. И со временем Эдигор научился различать все оттенки запахов магии, но сейчас…
Заклинание, которое сплели заговорщики пару минут назад, не пахло ничем. Вообще. Пустышка.
И принц хорошо знал, что это означает — Аравейн рассказывал, что только магия мирнарийцев выдаёт себя полным отсутствием всяческих ароматов.
«Значит, мирнарийцы, — хмыкнул про себя Эдигор, сжимая рукоять меча, с которым он почти никогда не расставался. — Что ж, этого следовало ожидать. В конце концов, с прошлого раза, когда вместо меня чуть не погиб Люк, прошло уже восемь лет. Странно, что они не проявились раньше».
Принц встал с земли, когда пламя начало затихать, оставив на месте кареты только обугленный остов. Пять человек… будь они обычными людьми, Эдигор был бы уверен, что победа останется за ним. Но эти мирнарийцы были магами. А всё, чем располагал юноша против магов, сводилось к нескольким трюкам, которым его научил Аравейн, догадавшийся, что Эдигору однажды придётся столкнуться лицом к лицу с противниками, которые будут уметь колдовать.
Как жаль, что амулет перемещений, выданный наставником, сейчас бесполезен — до столицы слишком далеко. Подобные амулеты не работали на настолько больших расстояниях, и наследный принц знал — даже Аравейну не удалось бы обмануть этот древний магический закон.
.
…В тот момент, когда Эдигор выпрыгнул из объятой пламенем кареты, задремавший на пару минут в кресле Аравейн распахнул глаза.
Сердце мага яростно забилось — он уже понимал, что случилось. Чувствовал — воспитанник в опасности.
Маг заметался по своей комнате, выгребая из ящиков все накопители силы. Он хранил их для особого случая, и вот, кажется, он настал.
В зеркале, висевшем на стене рядом с креслом, заклубилась тьма, которая затем вдруг сверкнула голубыми сапфирами глаз.
— Что ты делаешь, Вейн?
— Иду за Эдом, Ари, — спокойно ответил маг. Зеркало тяжело вздохнуло.
— Ты сошёл с ума? Ты же прекрасно знаешь, как далеко он сейчас.
— Знаю.
— И? Как ты собираешься до него… м-м-м… допрыгнуть?
— Я построю Коридор, Ари.
Голубые глаза в зеркале задумчиво сощурились. Аравейн же, не обращая на них никакого внимания, вздохнул и, подняв руки, начал вращать ими вверх и вниз. С каждым его жестом пространство расцвечивалось красивыми, яркими вспышками, формировался ровный, правильный круг. В который он и шагнул спустя пару минут, лишь только стенки Коридора стали окончательно осязаемыми.
Когда высокая фигура Аравейна исчезла, тьма в зеркале вновь вздохнула, а потом прошептала:
— Ты становишься сентиментальным, брат…
Однако Аравейн этого уже не слышал.
Спустя пару мгновений он уже выходил на другом конце Эрамира. И замер, цепким взглядом изучая открывшуюся его взору картину.
Наследный принц с окровавленным мечом стоял над телами пятерых убитых мужчин. О состоянии самого Эдигора можно было только догадываться — он был настолько грязный, весь в саже и пыли, что рассмотреть ранения не представлялось возможным. Но это обычному человеку, а Аравейн определил сразу — на принце ни царапинки.
Фигура Эдигора дёрнулась, как только он понял, что на дороге появилось новое действующее лицо, но тут же расслабилась.
— Извини меня, Аравейн, — сказал принц, подняв на наставника уставшие, почти безжизненные глаза. — Я убил всех. Знаю, ты предпочёл бы оставить хотя бы одного, чтобы выпытать, кто приказал им напасть на карету императора. Только вот не получилось бы у меня их скрутить, маги всё-таки.
«Как же он вырос», — с горечью подумал Аравейн.
— Кстати, там, в кустах, ещё десять трупов. Только это не я. Они сами почему-то умерли. Может быть, ты сможешь определить, почему.
Аравейну хватило одного взгляда на тех десятерых мирнарийцев, чтобы сразу всё понять.
Хитрый был план. Хорошо, что у них ничего не получилось. Впрочем, и не могло получиться… но они об этом, разумеется, не знали.
— Как вы избежали влияния мирнарийских заклинаний, ваше высочество?
Кинув мимолётный взгляд на сгоревшую карету, Аравейн подумал: «Впрочем, уже величество». Но вслух он этого говорить не стал.
— Ты сам учил меня, как защищаться, используя собственное энергетическое поле. Я собрал всю жизненную энергию в конкретной точке. Чтобы меня достать, они должны были попасть именно в неё.
— Но этот эффект держится всего пару минут…
— Мне хватило, — отрезал принц, отворачиваясь и вытирая меч куском пыльной рубашки.
Аравейн между тем, закусив губу, рассматривал остов сгоревшей кареты, где не осталось никакого намёка на тела погибших, пятнадцать мёртвых мирнарийцев, грязного и хмурого принца… А потом, взмахнув рукой, превратил в пыль и трупы, и карету.
Только маленькая струйка праха взметнулась над дорогой, собралась в небольшую горстку и, пролетев по воздуху несколько метров, осела в специально подставленном мешочке с завязками. Не мог же Аравейн оставить здесь и прах погибшего императора?..
Увидев уничтоженные трупы и карету, Эдигор моментально обернулся.
— Зачем?
В голосе принца Аравейну почудился настоящий могильный холод.
— Я уже понял, как именно умерли эти люди, ваше высочество, и что за заклинание они использовали. Тащить их в столицу я не намерен, оставлять здесь тоже было бы нехорошо. Или вы желали лично хоронить своих несостоявшихся убийц в лесу?
У Эдигора нервно дёрнулась щека.
— Нет. Ты прав. Я только не могу понять, Аравейн… Ты собираешься сопровождать меня в путешествии в столицу? До неё три с лишним недели пути.
Маг хмыкнул. А потом сделал пасс рукой, и недалеко от его высокой фигуры показался широкий, сияющий всеми оттенками Коридор.
— Что это? — спросил принц с удивлением.
— Пространственный Коридор, ваше высочество, — улыбнулся Аравейн. — Я потратил почти весь магический резерв, чтобы построить его и перенестись к вам. И уничтожил несколько накопителей силы, чтобы поддерживать Коридор, пока мы тут с вами беседуем.
Тёмные глаза Эдигора вспыхнули.
— Он ведёт в замок?
— Да.
— Отлично. Могу я?..
— Конечно, ваше высочество. Сначала вы, потому что если первым уйду я, Коридор мгновенно закроется.
Принц понимающе кивнул и шагнул в светящееся нечто — ни секунды не сомневаясь и без малейшего чувства страха. Вздохнув и в последний раз обведя глазами пустую лесную дорогу, Аравейн последовал за Эдигором.
А когда маг вышел из Коридора в своей комнате, то обнаружил, что принца в ней уже нет — видимо, едва попав в замок, он сразу направился в собственные покои.
— Ваше высочество! — закричал Аравейн, ринувшись вслед за воспитанником. Эдигор не остановился, только чуть повернул голову, отрывисто бросив:
— Найди мне Мику и Люка. Пожалуйста. И приходи сам. Через час.
Впервые за последние двести лет маг ощутил растерянность, остановившись в коридоре и глядя вслед принцу — грязному, в рубашке с оторванным и окровавленным рукавом, пыльных и сбитых сапогах, полчаса назад потерявшему отца, но так и не опустившему темноволосую голову.
Эдигор, достигнув покоев, рухнул в кресло, как подкошенный. Он старался ни о чём не думать, потому что теперь, когда всё было позади, случившееся казалось особенно невыносимым.
Только сейчас юноша начал осознавать, что потерял отца. И не просто отца — императора. И с той минуты, когда сгорела злополучная карета, Эдигор может считаться императором Эрамира. И завтра… да, скорее всего, именно завтра Аравейн коронует его официально.
Отец… Принц закрыл глаза, вызывая в памяти лицо бывшего императора.
Что он, Эдигор, сейчас чувствует? Нет, не так… Что он ДОЛЖЕН чувствовать, но не чувствует? Совсем…
Юноша устало вздохнул, и в этот момент в комнату, распахнув двери, вбежала Мика.
— Ваше высочество!.. Ох! Что же… Как же… Откуда же…
— Я очень устал, Мика. Помоги мне вымыться и переодеться.
Если бы Эдигор смотрел в ту секунду на служанку, то увидел бы, как вытянулось и покраснело лицо девушки — ни разу за все эти годы принц не просил её помочь ему вымыться. Да и с одеждой тоже — если только с камзолом никак не мог справиться. Но исподнее?! Что же случилось с его высочеством, почему он решил изменить своим принципам?
Обеспокоенная и взволнованная Мика помогла Эдигору добраться до ванной, включила воду, раздела его и только когда уже красная, как помидор, девушка начала смывать с тела принца грязь и копоть, он наконец поднял голову и спросил её:
— Где Люк, Мика?
— Лорд Кросс уехал в город, ваше высочество. Господин Аравейн ищет его. Обещал, что найдёт в течение часа.
Несколько секунд Эдигор внимательно смотрел в лицо своей служанки, которая под его взглядом краснела всё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.
— Что с тобой? — спросил наконец принц, нахмурившись.
— Ничего, ваше высочество, — пролепетала Мика.
Эдигор вздохнул, а потом покачал головой.
— Как же я сразу не догадался… Ты смущаешься, да? Прости, я был не в себе, когда вернулся. Иди, я сам домоюсь.
Но Мика стояла, опустив голову, и не двигалась.
— В чём дело?
— Я плохая служанка, — прошептала девушка. — Простите, ваше высочество. Это ведь моя прямая обязанность — помогать вам. А я, вместо того, чтобы просто выполнять свою работу, глаза отвожу.
— Дурочка, — сказал принц таким ласковым голосом, что Мика не выдержала и подняла голову. Эдигор смотрел на неё, сочувственно и нежно улыбаясь, и от этого взгляда ей почему-то стало светло на душе. — Что ты говоришь такое, Мика? Просто это не совсем нормально — мыть молодого мужчину, я ведь не немощный старик, верно? То, что ты смущаешься — нормальная реакция. Ты хорошая служанка, самая лучшая, уж можешь мне поверить! В конце концов, кто тут у нас принц? — закончил Эдигор почти весёлым голосом. Мика рассмеялась.
— Вы!
— Вот и хорошо, что ты об этом помнишь. А теперь иди в комнату и жди меня там. Оставь только одежду и полотенце. Я сам домоюсь и оденусь, не младенец.
Девушка поколебалась всего пару секунд, а потом, посветлев лицом, вышла из ванной. Улыбка Эдигора моментально погасла. Нет, он не жалел, что отпустил Мику, но боги, как же не хотелось двигаться. Ему действительно нужна была помощь, но и смущать девушку тоже не хотелось.
— Дерьмовый из тебя император получится, дурак ты романтичный, — сказал Эдигор тихо, а потом погрузился в ванну с головой.
Когда спустя полчаса юноша вернулся в гостиную, с мокрыми волосами, но переодетый в чистую белую рубашку и тёмно-синие штаны, там его уже ждали. Обеспокоенная, слегка бледная Мика, мрачный Люк и серьёзный Аравейн — все они сидели на диване, а когда вошёл Эдигор, вскочили с сидений.
— Ваше величество, — произнесли хором все трое, а затем наклонили головы и присели в почтительном поклоне. Принц… нет, теперь уже император, пусть и не коронованный официально — недобро прищурился.
— Убью. Ладно, Мика и Аравейн, но ты, Люк?
— Ну должен же я хотя бы раз в жизни назвать тебя величеством, — вздохнул Люк, выпрямляясь вслед за магом и служанкой.
— Величеством я стану завтра. И для тебя по крайней мере — только на официальных мероприятиях. Посмеешь назвать меня так в приватной обстановке — я тебя на дуэль вызову. Ты понял?
Юноша, рассмеявшись, поднял руки в примиряющем жесте.
— Ладно-ладно, извини, Эд.
Эдигор моментально расслабился и, опустившись в кресло, приказал:
— Мика, принеси бутылку вина и четыре бокала.
— Четыре?..
— Да, а ты, что, не хочешь вина?
— Я… — девушка запнулась, а потом пролепетала: — Очень хочу, ваше вы… ой, величество…
— Ой, величество, — передразнил её Эдигор, — иди давай. Я хочу выпить. То есть, моё величество желает отведать лучшего вина из императорских запасов.
Не выдержав, Аравейн хмыкнул. Эдигор моментально оставил в покое Мику и, откинувшись на спинку кресла, поинтересовался:
— Так что ты выяснил о покушении, Аравейн? Я так и не понял, почему умерли те десять мирнарийцев и каким заклинанием они швырнули в карету.
— Помните, что я рассказывал вам о мирнарийской магии, ваше вы… величество? В отличие от эрамирцев, которые используют что-либо извне для источника силы — Свет, Тьму, Огонь, Воду, Воздух, Землю и так далее, — мирнарийцы колдуют при помощи только жизненной силы. Соответственно, чтобы кого-то убить заклинанием, мирнарийский маг должен пожертвовать собственной жизнью. По этой причине они никогда не замахиваются на чересчур сложные заклятия — это отнимает слишком много сил, которые восстанавливаются далеко не так быстро, как, например, у наших человеческих магов. Те десять мирнарийцев сотворили Абсолютное пламя, усилив его десятикратно, потому что все они отдали жизни для того, чтобы оно стало настолько сильным и достигло цели.
— Как же нужно ненавидеть императора Эрамира, чтобы решиться на такое, — нахмурился Эдигор. — Но если это было Абсолютное пламя, почему от кареты остался остов? При этом ни одного тела, даже намёка на кости.
— Абсолютное пламя уничтожает прежде всего живую плоть — людей, животных. А уничтожив, превращается в обычный огонь, который и выжигает всё оставшееся. Так и произошло с вашей каретой.
— А почему мирнарийцы решили запустить в меня именно этим заклинанием? Неужели нельзя было выбрать чего-нибудь… м-м-м… попроще?
Аравейн покачал головой.
— Я и сам теряюсь в догадках, ваше величество. Конечно, мирнарийцы как маги не слишком талантливы, но при этом выбрать для покушения именно Абсолютное пламя… как-то нерационально. К сожалению, я не могу пока понять, что за соображения ими руководили.
— Ты можешь предположить, какая именно мирнарийская организация стоит за этим покушением?
— У меня есть несколько кандидатур, ваше величество, но точно я не знаю. Возможно, Тайная служба…
В этот момент вернулась Мика с бутылкой вина и четырьмя бокалами. Эдигор проводил её взглядом, а потом повернулся к Люку.
— Что ты думаешь о нынешнем главе Тайной службы, друг мой?
— Ничего утешительного, Эд, — пожал плечами юноша. — Лорд Абидэйл слишком стар и выполняет свои обязанности через пень-колоду. Я не знаю, почему император… то есть, твой отец так и не снял его с должности, потому что, пообщавшись с ним, у меня возникло стойкое ощущение, что я на какое-то время попал в дом для престарелых маразматиков. Его представления о Мирнарии не выдерживают никакой критики и сводятся только к голословным обвинениям во всех наших бедах. Лорд Абидэйл искренне считает, что мирнарийцев надо безжалостно рубить, как капусту, и слышать ничего не хочет о диверсии, разведке, дезинформации и сотрудничестве с императором Басадом.
— Именно поэтому отец так ценил Абидэйла. Он тоже не любил Мирнарию и лично Басада, — усмехнулся Эдигор, взяв в руку бокал с вином, поданный Микой. Сделав глоток, поинтересовался: — Дорогой мой Люк, скажи, ты согласен занять должность главы Тайной службы?
Сначала бывший паж его высочества решил, что друг шутит, но потом, вглядевшись в тёмные глаза Эдигора, понял — нет, не шутит.
— Как я могу, Эд? Я ведь не являюсь Старшим лордом, а занимать должность такого уровня может лишь…
— И только-то? — перебил его Эдигор. Фыркнул и, поставив на стол бокал с бордово-красным вином, источавшим удивительный аромат, продолжил: — Нашёл, тоже мне, проблему. Мика, дай сюда, пожалуйста, гербовую бумагу, перо и чернильницу.
И под округлившимися глазами присутствующих Люк был переведён указом императора из Младших лордов в Старшие. Теперь он имел право именоваться герцогом и стал обладателем небольшого куска земли поблизости от столицы.
— Если захочешь, потом другую землю себе выберешь, это формальность, — хмыкнул Эдигор, протягивая указ Аравейну для простановки магической печати — после этой процедуры бумажку было невозможно сжечь в камине или утопить в ванне. — Ну что, Люк, согласен стать главой Тайной службы? Прошу тебя, думай побыстрее, у нас ещё куча дел.
Новоявленный герцог Кросс задумчиво почесал макушку.
— Эд, а… почему я?!
— Потому что ты умеешь думать. Тебе всегда удавалось выстраивать логические цепочки и нравились занятия по истории, внешней политике и разведке. Ну и, в конце концов, я тебе доверяю. А людей, которым я доверяю, не так уж и много — ты, Аравейн, Мика и Гром. Правда, Гром с Аравейном вообще не люди, а Мика на роль главы Тайной службы не очень-то подходит, верно, друг мой?
Служанка захихикала, маг улыбнулся, а бывший паж только тяжело вздохнул.
— Ты уверен, что я справлюсь?
Несколько секунд Эдигор молчал. Он просто смотрел на Люка, и тому казалось, что своими тёмными, глубокими и необычными глазами император заглядывает ему в душу.
А потом Эдигор улыбнулся. И эта улыбка удивительным образом сочеталась с горечью, притаившейся в уголках губ, и какой-то звериной обречённостью, выглянувшей на миг из бесконечной глубины его глаз.
— А как ты думаешь, справлюсь ли я, Люк? — спросил Эдигор тихо, и у сидящего рядом Аравейна от тона его голоса тревожно сжались руки.
В этом вопросе бывшему пажу его высочества почудилось намного больше, чем сказал друг на самом деле.
Разве у меня есть выбор, Люк? Ты, сомневаясь, можешь отказаться, потому что боишься потерпеть поражение. Меня же никто и никогда не спрашивал, хочу ли я быть императором. Считаю ли я, что справлюсь, что буду хорошим правителем для Эрамира? Ты думаешь, я не сомневаюсь в себе, Люк? Думаешь, мне не страшно? Как бы не так. Просто у меня, в отличие от тебя, Мики, Грома и даже Аравейна, нет права на ошибку. А если она всё-таки будет допущена, то пострадают очень многие. И память об этой ошибке останется тлеть в памяти моего народа — всех моих народов — долгие годы, друг мой. Тогда как ты… ты, конечно, можешь отказаться сейчас. Но, возможно, твой отказ станет для меня смертным приговором, потому что, как бы ни был я силён и подготовлен Аравейном и другими учителями, я всего лишь человек, которому нужна твоя поддержка. Нужна как воздух.
Люк так и не понял, говорил это Эдигор на самом деле, или его разыгравшееся воображение сыграло с ним злую шутку. Так или иначе, но бывший паж, подавшись вперёд, взял императора за руку и, посмотрев ему в глаза, сказал твёрдо и решительно:
— Ты можешь на меня рассчитывать, Эд. Всегда.
Губы Эдигора тронула слабая улыбка.
— Спасибо, друг мой, — пальцы его чуть сжались, благодаря Люка за решение, и тот вдруг осознал, с каким напряжением император ждал именно этих слов. — А теперь, если вы не возражаете, я бы хотел пообедать и немного отдохнуть. Мика, распорядишься? Люк, я попросил бы тебя, если это возможно, начать работать уже сегодня. По крайней мере посмотри на сотрудников лорда Абидэйла и, если понадобится, гони их всех взашей. Распоряжение о твоём назначении я сделаю сразу после обеда, Тайной службой нужно заняться вплотную. Аравейн, ты мне понадобишься через пару часов. Нет возражений?
— Нет, ваше величество.
— Хорошо. Свободны.
Когда Мика, Люк и Аравейн вышли из императорских покоев, Эдигор, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла и попытался собрать воедино скачущие мысли.
В голове что-то звенело, билось и пульсировало, и вовсе не вино было этому причиной. Только теперь Эдигор осознал, сколько всевозможных обязанностей на него навалится, и за какие взяться в первую очередь, пока не имел ни малейшего понятия. Будучи наследным принцем, он выкраивал пару часиков для личных дел, теперь же ему явно придётся жертвовать даже сном.
— Помнишь, что я сказал тебе, Элли? — прошептал император, почему-то вдруг подумав о девушке, которая осталась там, на севере, недалеко от того места, где погиб его отец. И будто в прошлой жизни. — Есть только два слова — «надо» и «должен». Возможность выбирать для меня — непозволительная роскошь, Элли…
— Я знаю, — прошелестел её голос совсем рядом, и Эдигор моментально вскочил на ноги.
Это было невероятно и совершенно невозможно — но Эллейн стояла посреди комнаты, в сверкающем серебряном платье, накинув тёмно-изумрудный платок себе на плечи. Алые волосы были стянуты на затылке в причудливую причёску, в ушах блестели крупные серьги, напоминающие дождевые капли, а в глазах застыло выражение тревожного ожидания.
— Ты?.. Элли… Но… как ты здесь оказалась?! — ошеломлённо прошептал Эдигор, не в силах двинуться с места.
— Я тоже не всё рассказала тебе о себе, — слабо улыбнувшись, ответила Эллейн очень тихо. — Дело в том, что я — Тень.
— Кто? — непонимающе сощурился император.
— Тень. Ты никогда не слышал о них, верно? Я и сама узнала это слово совсем недавно, наткнулась в одной старой книге. Тени — это проклятые маги. Проклятые ещё до своего рождения, точнее, самим своим рождением. Маги, умеющие переноситься на любые расстояния в какие угодно места, минуя все охранные заклинания. Маги, умеющие менять внешность так, как им хочется. Маги, которых очень сложно убить. Именно поэтому больше двухсот лет назад был принят закон, по которому любая Тень надлежит немедленному уничтожению.
— Аравейн ни разу не упоминал об этом, — покачал головой Эдигор.
— Потому что последняя Тень была уничтожена ещё при императоре Интамаре, и считалось, что с тех пор они не рождались.
— Как же ты выжила, Элли?
Девушка грустно вздохнула.
— Мои способности начали проявляться только после десяти лет. А ещё у любой Тени, если информация в прочитанной мной книге верна, есть отличительные особенности. Моя особенность в том, что никто из магов не может меня засечь, почувствовать. Видишь, даже Аравейн не смог, хотя я находилась в этой комнате последние полчаса.
— Что? Ты слышала всё, о чём мы говорили?!
— Да, Эд. Слышала.
И прежде чем император успел ответить, девушка сделала несколько шагов вперёд и, остановившись рядом с ним, сняла что-то со своей шеи.
— Помнишь, ты сказал, чтобы я возвращалась, когда пойму, чего хочу? — прошептала Элли. Эдигор кивнул, глядя на её взволнованное лицо с горящими зелёными глазами. — Я поняла. Возьми.
Император удивлённо воззрился на непонятный кулон на тонкой золотой цепочке, который девушка вложила в его руку.
— Это амулет моей матери. Она умерла при родах, оставив мне только его. И я поклялась себе, ещё когда была совсем маленькой, что отдам его тому человеку, которому решу доверить свою жизнь. Всю себя. Тело и душу.
— Я… — начал Эдигор, но остановился, когда Эллейн покачала головой.
— Дай мне закончить. Я слышала всё, что говорилось в этой комнате. И я рассказала тебе о том, кем являюсь. Теперь ты можешь убить меня, если захочешь. Можешь приказать Аравейну уничтожить меня, если… если я не нужна тебе, Эд. Но я пришла не для того, чтобы шпионить или подслушивать, я пришла, чтобы сказать тебе совсем другое…
Она зажмурилась, словно перед прыжком в ледяную воду.
— Я хочу быть с тобой.
Он смотрел на неё со странным, смешанным чувством — одновременно страха и благоговения. Страха — оттого, что не знал, сможет ли подарить этой девушке хотя бы толику счастья, которого она заслуживает, а благоговения — оттого, что никто и никогда не отдавал ему себя подобным образом. Без императорского предложения защиты, без кольца, без всяких гарантий о будущем, зная только одно — он обязан приказать убить её, как Тень.
— Открой глаза, Элли.
Когда девушка вновь посмотрела на Эдигора, он улыбнулся и надел её амулет.
— Ты… — Губы Эллейн тронула слабая, неуверенная улыбка, смешанная с дикой надеждой во взгляде.
— Ч-ш-ш, — прошептал император, прикоснувшись кончиками пальцев к губам девушки. Затем поднял руку и, ухватив кончик тонкой шпильки, вынул её из волос Эллейн. Они рассыпались по её плечам и спине алой рекой, заставив Эдигора на секунду замереть от восхищения.
— Элли… ты понимаешь, какой ушат гадостей выльется на тебя в дальнейшем? — спросил император тихо, дотронувшись до мгновенно покрасневшей щеки Эллейн.
— Да, — прошептала она, не отрывая от него взволнованного взгляда.
— Ты понимаешь, что, пока ты со мной, не сможешь выйти замуж и завести детей?
— Да.
Эдигор медленно опустил руки на талию девушки и, притянув её к себе, склонился к призывно алеющим губам.
— Ты понимаешь, что я никогда не смогу жениться на тебе, Элли?
Наверное, это было бы обидно, если бы Эллейн не слышала в голосе императора едкую горечь и не помнила его недавние слова: «Возможность выбирать для меня — непозволительная роскошь».
— Пусть, — прошептала она, сама сократив оставшиеся миллиметры между ними.
Поцелуй был похож на самый лучший десерт на свете — восхитительно пряный, сладкий, нежный и страстный, он разбудил в них обоих гамму удивительных чувств, которых они прежде не знали.
— Мне нужно идти сейчас, — прошептала Элли, на миг оторвавшись от Эдигора. — Я должна кое-что сделать, чтобы отец не волновался. Но я приду вечером… если ты не передумаешь…
— Не передумаю, — улыбнулся император, проведя ладонью по нежной щеке девушки. — Иди, Элли. Я буду ждать.
Она кивнула и, напоследок ещё раз поцеловав его в губы, растворилась в воздухе.