50

Вношу Татку в дом на руках. Двигаясь в темноте, направляюсь к лестнице.

— Андрюша, — взволнованным шепотом распиливает нить напряжения, которая внутри меня звенит, словно натянутая тетива. — Мы не упадем?

— Ниже земли точно не упадем.

— Андрюша…

— Не упадем, Татка, — заверяю и, поддаваясь разошедшемуся, как бурная стихия, желанию, на ходу целовать начинаю.

С таким голодом и запалом, словно касался ее не час, а год назад. И девочка моя с тем же жаром откликается. Пальцами по затылку скребет, зарываясь в волосы. С дрожью мое имя выстанывает и доверчиво к груди прижимается.

Мы, конечно, не упадем, но не уверен, что до спальни доберемся.

Хочу ее раздеть. Немедленно.

В полумраке узкого коридора опускаю законную жену на ноги и начинаю наступать, подпирая к стене.

— Это платье… тебе еще будет нужно? — бурно выдыхаю в районе шеи.

— Не смей его портить, — протестует Тата, догадываясь, к чему клоню. — Это память. Будет.

— Тогда помогай.

— Сейчас… Молния здесь, — спиной поворачивается и ладонями в панель упирается. — Тяни…

— Тяну… — раскрываю половинки платья и сразу же губами по голой спине веду.

Не целую. Скорее, просто касаюсь и запах ее вбираю. Слышу, как шуршит ткань, когда бегунок доползает до конца. Спадает Таткино сокровище прямо на пол. Под нарядом она без лифчика. Как только это понимаю, разворачиваю ее к себе лицом. Подхватываю на руки, побуждая обхватить меня ногами, и накрываю ртом сосок. Вбираю, облизываю и сосу так, как ей нравится. За недели воздержания губами все ее тело изучил и все реакции.

Отзывается, конечно. Выгибается навстречу и, сжимая мои плечи, разбивает частоту дыхания низким стоном.

— Скорее, Андрюша… Хочу полностью…

— А я все хочу, — не могу оторваться.

— Пожалуйста, потом…

— Тогда держись, — несу все-таки в спальню. — Надо свет включить, — говорю, но не делаю. На кровать сваливаю и замираю сверху. — Презервативы, — сам себе напоминаю.

— Есть. В тумбочке, — так же сбивчиво шепчет Тата и продолжает обнимать.

После лечения ей назначили оральные контрацептивны с какой-то там терапевтической целью, но кроме того врач рекомендовал первые месяцы подстраховаться барьерными методами.

Привставая, включаю свет. Поворачиваясь к жене, начинаю раздеваться. Пока брюки и рубашку снимаю, она кое-как с трусами справляется. Волнуется, заметно, конечно. Руки и ноги уже подрагивают, взгляд суматошно мечется по моему лицу и телу. Ищет поддержки и одобрения.

— Сейчас, малыш.

Достаю из тумбочки презерватив. Срываю упаковку и, спуская боксеры, вновь взгляд на Татку обращаю. Она краснеет, пока раскатываю, а я неосознанно ухмыляюсь, потому что мне нравится реакция.

— Готова? — голос садится настолько, что самому дико слышать такие ноты на старте.

— Мм-м… уже давно.

— Покажи.

Ноги раскидывает и трогает себя пальцами, совсем как в тот самый первый раз, когда просил ее это делать для меня.

— Мать твою, девочка…

Вижу, что влажная. Идеальная. Моя.

Так уж получилось, что именно после венчания будет наш новый первый раз. Считаю это в каком-то роде символическим. Только сейчас осознаю, что и зачем у нее забираю. Только сейчас… Потому что до этого преобладала похоть. Теперь же иду на близость с женщиной, которую люблю, и любить буду, в этом уверен, до конца дней своих.

Накрываю ее тело своим. Губ в жадном поцелуе касаюсь и тут же смягчаю напор.

— Я так ждала… Так соскучилась… — крайне взволнованно шепчет Татка.

— Тише, тише, девочка моя…

Кивает и задыхается от неожиданности, потому как без предупреждения толкаюсь в нее. Одним махом вхожу до упора. Врываюсь и замираю, оглушенный долгожданным удовольствием.

— А-а-х… Андрюша…

— Люблю тебя, — на эмоциях как-то грубо и глухо выдаю я.

За подбородок ее кусаю. То ли ласка это, то ли просто нездоровая потребность — однозначно не скажешь.

— Мм-м… Как-то и да, и нет.

— Что?

— Непонятно, любишь ли…

— Издеваешься?

— Черт… Татка… — пошевелиться не могу. — Не сжимай так… Расслабься, девочка.

— Не первый раз же… — пытается рассмеяться, однако не получается. Стоит мне податься назад и снова толкнуться, на выдохе со свистом стонет. — О, Боже… Андрей…

Сжимая ладонями ее бедра, повторяю выпад.

— Все? — чувствую, как дрожит.

На грани моя девочка. Я и сам. Чувствую, как тело испариной покрывается. На висках особенно ощутимо, тяжелыми каплями концентрируется это напряжение. Татка их пальцами и губами собирает.

— Еще… Еще… Андрюша, не останавливайся…

Не уверен, на сколько меня хватит. Но все же, не в пример себе «вчерашнему», расстараться хочу. Ради нее.

— Так люблю тебя, Андрюша… — часто шепчет, беспрестанно лаская ладонями. — Очень сильно люблю…

Сердце рвет.

Ничего сказать не могу. Стискиваю челюсти и двигаюсь. Вколачиваюсь в одном мощном, но монотонном ритме, который, как я помню, всегда нравился Наташе. От ее же удовольствия дурею. Видеть, как ее мотает и трясет от наслаждения — вот, что возбуждает сильнее всего. Дать ей по максимуму кажется единственной необходимостью. Хотя самого расперло настолько, уверен, что Тата это чувствует. На каждом толчке взвизгивает и коротко стонет. Принимает с одержимой страстью, щедро обдавая теплом и влагой. А потом, переставая дышать, замирает. Судорожно стискивает внутри и разбивается частой мелкой дрожью.

— Да! О, Боже, да! Андрюша…

Хорошо, что в «резине». Вытянуть однозначно не успел бы. Теряя контроль, не слишком церемонюсь с Таткой. Наваливаясь, сжимаю чересчур крепко и вторгаюсь на финальных аккордах крайне жесткими бросками.

В голове шумит. Не сразу соображаю, что ей и дышать подо мной нечем. Терпит, безусловно. Она и раньше многое выдерживала. Сейчас же вообще все в угоду мне, мудаку, делает. Я ради нее, конечно же, тоже. Но порой вот как переклинит, забываю об осторожности и необходимой нежности.

— Ты как? — откатываясь, осторожно тяну Татку за собой.

Отдышаться пытаюсь, когда она, разомлевшая, крепко обнимает меня. Приподнимая голову, в глаза заглядывает и улыбается.

— Ты, конечно, медведь, Рейнер, но я привыкла. Мне нравится.

— Нравится?

— Угу, — мычит с каким-то тягучим ритмом, словно напевая. Смущается и все равно выдает: — Давай еще раз.

Только использованную «резину» стянул. Планировал дать Татке отдохнуть. Она же этим своим предложением все усилия на ноль сворачивает. Чувствую, член снова встает. Да с таким рывком, что слабо соображаю, как правильнее поступить.

— Точно, можно? — все, что уточняю.

— Точно…

На второй заход Тату сверху усаживаю. Надеюсь тем самым делегировать контроль и силу. Получается слабо, но хоть дыхание из нее не выбиваю.

— Я так скучала… — снова шепчет она уже после второго оргазма, не переставая об меня тереться.

— Люблю тебя, — наконец-то, тоже способен вразумительно изъясняться.

— А я тебя, — приклеивается так, что не оторвать. Но мне и не надо. Все подождет. — Знаешь… Хорошо получилось, — выдает что-то неопределенное. Нутром чую, очень важное. — Знаешь?..

— Что?

— Ну… Все, — так же завуалированно. А я теряюсь. Сердце отчего-то разгоняется, как дурное. — Именно так. Хорошо.

— Хорошо?

— Да. Что пришел и забрал… И потом… Все, что дал… Чему научил… Что говорил… Понимаешь?

Не особо. Но киваю. И запоминаю, в надежде, что позже в полной мере осознаю.

— И потом… Что отпустил… Что не давил… И потом… — притормаживая, шумно втягивает воздух, чтобы иметь возможность продолжить. — Что приехал и… Все сделал… Для меня все сделал… Хорошо, да. Хорошо же? Для тебя?

— Правильно.

Наперекор себе шел. На горло наступал. К Татке прислушивался, ее интересами научился жить. И все равно присвоил.

Присвоил, потому что моя. Потому что по-другому быть не может.

Теперь и она понимает.

— Я люблю тебя, — произносит так просто.

Глядя прямо в глаза — спокойно и ласково.

— Красивая моя, родная…

— Твоя, — с придыхание растягивает это короткое слово и улыбается.

— Да, моя.

Перед людьми. И перед Богом. Моя.