Эпилог
Барби
— Мам, смотри, я моего папу нарисовала, — Катюша подходит ко мне и кладет рисунок поверх раскрытой амбулаторной карты, в которой я делаю запись по самочувствию пациента. — Правда, похож? Такой же сильный и красивый!
— Очень похож, — соглашаюсь с улыбкой. — Ты большая умница! Мне очень нравится! Наверное, попрошу его у тебя, чтобы повесить у себя в уголке, — указываю на пробковую доску с рисунками, которые мне дарят мои маленькие пациенты. — Как считаешь? Оставишь для меня? Чтобы я на папу смотрела.
Катя свое добро раздавать не спешит. Знаем, в кого мы такие. С этим и приходится аккуратно бороться.
— Ты и так его каждый день видишь, — недоумевает, прижимая листок к груди. — Утром и вечером! И даже ночью, когда встаешь в туалет.
— Да, — киваю, сохраняя такой же важный вид, как и дочь. — А днем? Я же скучаю, когда работаю.
— Скачай себе из интернета картинку, — давая этот совет, Катя хмурит бровки, явно испытывая необоснованное волнение из-за того, что у нее в принципе что-то хотят отнять. — Там полным-полно папиных фотографий. Завались!
Повторно киваю, соглашаясь с дочерью.
— Но на твоем рисунке папа очень красивый. Можешь оставить его для меня, хотя бы на время? На день. Завтра заберешь.
— Нет, — категорично отказывает дочь, в пылу повышая голос. — Это мое! А что мое, то мое.
Понимаю, что давить не следует. Особенно когда в ход пошли эмоции. Поэтому спокойно перевожу дыхание и возвращаю Кате рисунок.
— Хочешь перекусить? — наклоняюсь к тумбочке. — Яблочко или орехи?
— Орехи сладкие? В карамели?
— Нет. Чистый миндаль.
— Тогда не хочу, — обиженно надувает губы. Однако, зная, что меня этим не пронять, долго не усердствует. Раскаиваясь, сама же идет на контакт. — Съешь ты. Мой братик любит.
— Мы так думаем, что любит, — улыбаюсь, машинально опуская ладонь на свой округлившийся живот.
Не теряю надежды, что с рождением второго малыша удастся смягчить Катюшин характер. Какой бы ревнивой собственницей она не была, к нему она уже относится хорошо. Пристраивает свою ладошку рядом с моей, склоняется и ухом прижимается.
— Что он там делает? Опять ездит на паровозике?
Не сдержавшись, смеюсь над дочкиной теорией по поводу повышенной активности ребенка. Придумала этот «паровозик», когда я обмолвилась, мол, малыш будто по кругу в моем животе носится.
— Нет. Кажется, сейчас Тёмка спит.
Катя выпрямляется и, не отнимая ладони от моего живота, заглядывает мне в лицо.
— Он же не будет спать с папой? Рядом с папой мое место.
— Нет. Возле папы мое место, — спокойно напоминаю то, что она и так знает. — А твое — в детской.
— Нет!
— Да, — повторяю, не теряя выдержки. Со своим Рейнером и его мини-копией научилась сохранять равновесие практически в любой ситуации. — У Артёма тоже будет своя комната.
Катя отходит, а я принимаюсь за полдник, продолжая вести за ней ненавязчивое наблюдение. Хмурится и обиженно поджимает губы моя четырехлетняя малышка.
— Дай мне телефон, — практически требует дочь.
Но я реагирую все так же спокойно.
— Зачем?
— Папе позвоню.
— У тебя есть что-то важное? Знаешь же, что папа работает, и по пустякам отвлекать его нам не следует.
— У меня важное! Очень важное!
— И что же это?
— Хочу с ним договориться!
— О чем?
— Если я дам ему свой рисунок, он будет спать только со мной.
Едва сдерживаю смех.
— Договориться? Кого-то это мне напоминает, — качаю головой и улыбаюсь как можно мягче, чтобы не дай Бог не решила, что насмехаюсь. — Ох, Катя, Катя, когда ты поймешь, что не может быть все так, как хочешь ты?
— Папа говорит, что может. Нужно просто быть упорной. Я — упорная!
— Нет, в данном случае, ты — вредная.
— Почему это? — скрещивая руки на груди, вся подбирается.
— Потому что нас у папы двое. А скоро будет трое. Он не может быть только твоим, понимаешь?
— Понимаю, — цедит угрюмо, но все же соглашается. — Ладно… Давай просто ему позвоним. Пусть побыстрее за нами приедет.
— Нельзя. Папа работает. А у нас с тобой еще один пациент.
— Надеюсь, он не будет плаксивым и сопливым?
— Нет. Это Лера. Помнишь ее?
— Угу, — светлеет личиком при упоминании малышки, которую уже встречала в свой прошлый «прогул» от садика. Беру дочь с собой не так часто. Случаются дни, когда вижу, что ей больше обычного необходимо мое тепло и внимание. Хотя сама Катя, конечно же, об этом не говорит. — Лера уже научилась ходить?
— Вот сегодня узнаем, какие у нее успехи за три недели.
— Я своего брата буду сразу учить ходить, как только домой заберем. Чтобы у него не было проблем, как у Леры.
— Сразу нельзя, — смеюсь над стремлением дочери сделать все лучше. — Новорожденные малыши для этого слишком слабые. Они должны кушать и много спать, чтобы подрасти и окрепнуть, прежде чем им захочется познавать мир.
— Тогда я буду его качать, как в рекламе, — тут же меняет планы Катя. — Потому что это мой брат! Самый младший.
— Просто младший. Не нужно говорить «самый».
— Самый! И самый лучший! Он на папу похож.
Такие выводы после УЗИ сделала не только Катя. Я тоже так думаю, но решаю опустить разговор, который снова затрагивает слишком много эмоций у дочери. Она-то больше похожа на меня. Не жалуется, но, зная Катю, могу предположить, что и это ее не совсем устраивает.
Когда приходит Лера с мамой, дочь замолкает. Только наблюдает за нами все время, пока длится прием. А после, едва за Романовыми закрывается дверь, подходит ко мне и дергает за халат.
— Сейчас, Катюша, — не оборачиваясь, навожу порядок на столе. — Уже переодеваемся и идем. Папа прислал сообщение, ждет на парковке.
Но она продолжает тянуть ткань. Обычно дочь начинает говорить, если хочет, чтобы на нее обратили внимание. А тут непривычно молчит.
Это, естественно, настораживает. Спешно опускаю взгляд. Сердце тотчас сжимается, когда вижу в ее глазках слезы.
— Что случилось, котёнок?
— Мама, мам… — голос дрожит, что совсем уж Кате не свойственно. — Ты же не начнёшь меня меньше любить, когда родится Тёмка?
От страхов, которые она выказывает, внутри все переворачивается.
— Ну, что ты? Почему я должна тебя меньше любить? — выдыхаю и приседаю перед дочкой на колени. — Так не бывает. Я люблю тебя. И всегда буду любить. Ничто и никто на это никогда не повлияет.
— А… то, что я вредная? И плохо сплю… За это не разлюбишь?..
— Конечно, нет!
— Никогда-никогда?
— Никогда!
Обнимаю с осторожностью, настолько крепко, насколько допустимо приложить силу с маленьким человечком.
— Я с тобой, малыш. Всегда буду. Всегда. И любить тебя только больше и больше могу, — прижимаюсь к светлым шелковистым волосикам губами. — Хочешь, сегодня втроем мультик посмотрим? — пытаюсь отвлечь.
— А пиццу закажем? — воодушевленно принимает предложение.
Отстраняясь, вновь смотрю в родное личико. На душе светлей становится, когда вижу, что дочь снова улыбается.
— Ну… Ладно, давно ее не ели. Закажем.
— А папа точно согласится? Никуда не уедет?
— Мы его не отпустим, — заявляю решительно. — Ты — так точно!
— Да! — подхватывает Катюша. — Не отпущу!
Андрей встречает нас у входа в клинику. Завидев его, Катя сразу же вырывает ладошку из моей руки и бросается навстречу.
Счастливо улыбаюсь, наблюдая за тем, как он ловит и подбрасывает ее.
— Почему вы так долго? — обращается ко мне, когда подхожу.
Наклоняясь, коротко целует в губы.
— Я с мамой договаривалась, — отвечает Катюша за меня.
Андрей приподнимает вопросительно брови.
— О чем?
— Много о чем. Но ты, в общем, — вздыхает, как будто сочувственно, — покупаешь пиццу сегодня и смотришь с нами мультик.
— Вы с мамой договаривались, что должен буду делать я?
— Не только. Еще мы с ней договорились о самом важном, но это секрет. Не могу сказать, — состроив премилую мину, разводит руками.
— Вот как, — хмыкает Андрей. — С мамой секреты.
Катя тут же обнимает его за шею и шепчет на ухо, правда, так громко, что я, шагая рядом, слышу все дословно:
— Сегодня, когда будешь укладывать меня спать, я с тобой тоже договорюсь. Это важно!
— Я не сомневаюсь. Официально оформлять будем? Юриста пригласить?
— Нет. Так договоримся. Ты слово держишь. Дядя Рома говорит: слово важнее бумаги.
— Правильно дядя Рома говорит.
Андрей усаживает дочь в автокресло и, застегнув ремень, закрывает дверь. За короткое время, пока остаемся наедине, касается ладонью моей поясницы и, вглядываясь в глаза, спрашивает:
— Как себя чувствуешь?
— Хорошо, — его беспокойство и перестраховки порой нервируют. — Андрей, правда, все прекрасно.
— Значит, с меня пицца, с вас мультики?
Улыбается, а я не могу не залюбоваться.
— Так точно.
— А потом? — не спешит открывать дверь, оттесняя меня от толпы своей мощной фигурой.
— Рейнер, — все еще случается, что смущаюсь.
— Что?
— Впусти меня в машину, медведь, — смеюсь взволнованно и в то же время легко.
Он тоже смеется, распахивая передо мной дверь.
— Садись, конечно. Но я буду помнить, что мы не договорились.
— Андрей, — красноречиво кошусь в сторону Катюши.
— Всем периодически нужно договариваться, да, доча?
— Да!
***
Вечер проходит согласно Катиному плану. По-семейному весело и в какой-то мере активно. Потому как долго сохранять неподвижность ни дочь, ни Андрей не научены. На диване лежу только я, они же, прикончив пиццу, устраивают под задорные мультяшные ритмы акробатическое представление.
Откуда только в этой девчонке столько смелости? Под потолком летает и визжит. Хотя, что за вопрос? Понятно, откуда. Вот Андрей ее и подбрасывает, я даже до беременности на подобное никогда не соглашалась, как Катя в отсутствие отца ни упрашивала. Потом свыклась, что на такие трюки способен только папа, и перестала канючить.
— Мама, мама, ты видела, как я высоко была?
— Видела. Чуть сердце не оборвалось.
— Куда оно оборвется? — серьезно озадачивается. — Артёмка же его поймает?
Мы с Андреем в один голос смеемся.
— Обязательно.
— Значит, не страшно, — заключает и вновь заскакивает к отцу на руки.
— Катюш, котёнок, хватит на сегодня, — прошу ее. — Уже поздно. Пора отдыхать. Ты же помнишь, что папа целый день работал и устал?
— Я тоже работала, но не устала!
— Ну, у нас работа полегче, помнишь?
— Помню-помню, — важно кивает. — Папа валит лес, — я всегда смеюсь, когда она это при Андрее произносит, но сейчас сдерживаюсь. Прикрываю ладонью рот и киваю. — Неси меня спать, папочка, — обхватывает отца за шею.
Поднимаются на второй этаж, а я, давая им возможность побыть вдвоем, привожу гостиную в порядок. Закончив, машинально оглядываю помещение. Самой себе киваю и, погасив свет, направляюсь к лестнице. Там сталкиваюсь с Андреем.
— Уже? — удивляюсь. — Договорились?
— Договорились.
— Хорошо. Устала, наверное… — о дочке говорю. — Целый день на ногах. Еще и эмоций столько.
— Да, быстро уснула. Даже читать не просила.
— И остаться с ней на ночь? — спрашиваю с улыбкой.
Андрей не отвечает. Берет за руку и увлекает в сторону спальни. А едва за нами закрывается дверь, прижимает к себе.
— А ты, что же, не устал, папа? — поддеваю, усмехаясь его нетерпению. — Лес валить… Поди притомился, отдохнуть хочешь…
В бедро упирается его возбужденная плоть.
— Отдыхать буду в старости.
Нажимая на затылок, подталкивает к себе мое лицо.
— Мм-м… — все, что получается выдать, прежде чем наши губы соединяются в поцелуе.
Охотно встречаю привычный напор мужа. Подаюсь собственной потребности целовать и ласкать его. Но действуем мы все же осторожнее, чем до беременности. Мой планёр Рейнер перманентно держит все под контролем. Именно поэтому мне с ним легко. Я научилась слушаться и безоговорочно доверять в любой ситуации. Расслабляться и просто получать удовольствие. С ним мне всегда хорошо. Божественно.
— Андрюша… — помогаю освободиться от футболки и, как только муж ее отбрасывает, скольжу ладонями по сильным плечам. — Ты счастлив, Андрей?
— Я очень счастлив, — каждое слово по отдельности высекает.
А я смеюсь, потому что эмоции переполняют, и часто-часто киваю.
— Я тоже! Я тоже очень счастлива!
Смеюсь и смеюсь, долго не могу остановиться. А потом кладу ладонь Андрею на щеку, вздыхаю и улыбаюсь.
— Ты у меня самый лучший.
Он сводит брови и сосредотачивает на мне все свое внимание. Понимает, конечно, зачем и почему говорю это. Приятно ему, хоть и пытается реагировать по-мужски сдержанно.
— Ну, улыбнись… Знаю, знаю, ты медведь, дровосек и дуболом, но…
— Натали, — остерегает.
— Да, Андрюша?
— Идешь со мной?
— Куда? — не понимаю. Но, вот он уже за руку тянет, а я уже иду. — За тобой хоть на край света, — нахожусь с ответом. — В жару и вьюгу — в любую погоду, самыми долгими и трудными дорогами — всегда с тобой… — дойти приходится лишь до кровати. — Андрей!
Теперь его черед смеяться.
— Умница, девочка. Сейчас раздевайся.
— Знаешь что, Рейнер?
— Что?
— Люблю тебя больше жизни!
Он какое-то время молчит. Затем одобряюще кивает.
— Всё правильно, Татка. Всё у нас правильно.
И я с ним, как всегда, согласна.