Глава 20

Богатырев жесток. В чем-то он настоящее чудовище, безжалостный монстр. Но то, что он сегодня сделал для Ярослава, открыло мне другую его сторону — уязвимую, ранимую. Он, как и любой из нас, тоже человек со своими слабостями и пороками. И чужая жизнь для него не пустой звук.

Я поддерживаю его под руку, когда мы поднимаемся по ступенькам к парадным дверям его особняка. После сдачи крови он ослаб, хоть и старается не подавать вида.

Уже поздно. Почти полночь. Мама несет спящую Сашу на руках. Мы уехали из больницы только после заверения доктора, что теперь с Ярославом все будет хорошо. Он поправится, и уже через месяц об аварии ему будет напоминать только шрам.

Богатырев провожает маму в гостевую комнату с двуспальной кроватью и поясняет:

— Детской в доме нет. Надеюсь, здесь вам с Сашей будет удобно.

— Платон, ни о чем не беспокойтесь. Отдыхайте. — Мама укладывает Сашу в постель и снимает с ее ножек сандалии. А Богатырев не упускает возможности поцеловать ее в лобик. Огромный зверь над маленьким ангелом. Но зверь с горячим сердцем.

— Если вам что-то понадобится, моя комната напротив. Кухня на первом этаже, если проголодаетесь или захотите пить. Здесь — отдельная ванная. — Он указывает на смежную дверь, и мама с улыбкой качает головой. — Спокойной ночи, — желает Богатырев и выходит ко мне в коридор.

— Платон, прости, — вздыхаю я, как только мы остаемся наедине. — Я должна была держать ее за руку.

— Считай, это твой урок на всю жизнь. — Он пригвождает меня к стене. — Уверен, ты его хорошо усвоила. — Дыхание, как кипяток, ошпаривает мое лицо.

Я прячу виноватый взгляд. Жмусь спиной в стену. Перестаю дышать и слышу, как колотится его сердце. Бешено. Богатырев хочет мести, закрепления моего урока. Одним словом — секса.

— Платон, сейчас не самое подходящее время, — отвечаю взволнованно.

— Не хочешь?

Стыдно признаться, но хочу. Низ живота ноет. Между ног печет. Я бы прямо тут запрыгнула на его член и вгрызлась бы поцелуем в его губы. Но это как-то неправильно. Саша сегодня едва не пострадала. Дважды. Ярослав перенес сложную операцию. Сам Богатырев едва стоит на ногах после переливания. И я еще толком не знаю, как обстоят дела с компанией и Мадлен. Не до нее.

Поднимаю глаза и прикусываю губу. Выдаю себя без слов.

Богатырев рывком разворачивает меня спиной к себе, задирает юбку и разрывает на мне трусики. Я лишь тихо пищу, зажмурившись. В двух шагах от нас дверь, за которой моя мама. В любой момент ей приспичит воды, она выйдет, и я сквозь землю провалюсь от такого позора. Да нас уже надо лишать родительских прав лишь за то, что мы в огромном доме не можем найти место для уединения, трахаясь едва ли не публично.

— Плато-о-он…

— Скажи, Рита, — шипит он мне на ухо, пальцами надавливая на мои влажные складки и медленно массируя клитор, — тебя чертовски заводят такие животные совокупления.

— Да-а-а…

Толчок выбивает из меня рыхлый хрип. Я грудью падаю на стену. Буквально расплющиваюсь и растекаюсь по ней, перестав соображать.

Мое нутро всасывает в себя огромный мужской член, разгоняя по телу сладкую негу, от которой хочется рыдать. Какой же это кайф — дикарями заниматься сексом после тяжелого дня. Эти неописуемые ощущения — как благословение за пройденные испытания. Как прилив сил, глоток свежести.

Крепкие пальцы сжимают мое горло. Щетина приятно колет ухо и щеку. Крупные яйца неистово шлепают по моему лобку от каждого рваного толчка, каждый из которых кажется резче и глубже.

Я до крови кусаю губы, глотая рвущийся из горла крик. Метаюсь в агонии, скребя ногтями по стене и двигаясь навстречу Богатыреву. Наслаждаюсь терпким запахом его кожи и пота. Его глухими порыкиваниями. Его грубостью. Позволяю ему снова развернуть себя и будто куклу усадить на член.

Отнеся меня в спальню, Богатырев заваливается на кровать, где заставляет скакать на нем. Рвет мою блузку, лифчик. Сдавливает ладонями бугры груди с такой силой, что перед глазами сверкают молнии. Но остановиться не могу. Не хочу.

Дрожу, стону, глотаю слезы удовольствия, но продолжаю набирать темп, пока мы оба не содрогаемся в крупной конвульсии. Падаю на него и, тяжело дыша, шепчу:

— Я люблю тебя, Платон Богатырев. И если ты на мне не женишься, я тебя убью…

Он целует мои губы, извергаясь в меня горячим фонтаном, и шепчет в тон:

— Тогда выходи за меня, Рита.

Мы так и засыпаем в объятиях друг друга. Просто обессилев. Сойдя с ума. Потеряв сознание и счет времени.

Я просыпаюсь от шума воды. Кое-как разлепляю глаза и обвожу затуманенным взглядом сияющую рассветом комнату. Дверь в ванную открыта. Богатырев уже принимает душ. Видимо, только что ушел, потому что постель еще таит его тепло.

— Как спалось? — спрашиваю, когда он возвращается в спальню, обернув бедра полотенцем.

— Если тебя интересует, мучила ли меня совесть за подарок твоему бывшему, то я тебя разочарую. Нет, он мне даже не снился.

— М-м-м, — мурчу я, — Платон Богатырев шутит. Неужели хорошее настроение?

— Превосходное, — отвечает он без особого энтузиазма и достает чистые вещи из шкафа. — Мне нужно кое-что уладить. Потом позавтракаем.

Я сажусь в позе лотоса, обнажив перед Богатыревым свое разомлевшее ото сна тело и заставив его скрипнуть зубами.

— Твоя мама к нам присоединится?

Его взгляд отрывается от моей груди и вонзается в лицо.

— Нет. Ее уже жду в психушке.

Богатырев абсолютно невозмутим. Одевается с равнодушием и даже ленцой. Пугает меня до чертиков болезненным осознанием, что я без памяти полюбила такого жесткого человека.

— Должен быть другой выход, — бормочу, прикрываясь простыней.

— Его нет, — спокойно отвечает Богатырев. — Поверь, Рита, я все перепробовал. Я семь лет надеялся на улучшения. Но с каждым днем становится только хуже. Ее болезнь прогрессирует. Она становится опасной. Эта женщина — бомба замедленного действия. И когда рванет, плохо будет не только ей, но и всем близким.

— Отправить ее в клинику — то же самое, что отказаться от нее.

— Пусть будет так. Я не претендую на звание «Лучший сын года». Я и так посвятил ей больше времени, чем она мне. Пора это прекращать. — Пальцами зачесав влажные волосы, он обувается и ощупывает меня взглядом: — Поройся в моих вещах. Может, подберешь для себя майку.

Я перевожу взгляд на свою порванную блузку у его ног и молча киваю. Трудно сконцентрироваться на шмотках, когда отец моего ребенка перекладывает заботу о родной матери на чужих людей. Но я уже уяснила, что не советчик ему в этом вопросе. Он сделает так, как посчитает нужным.

Повалявшись в постели еще с полчаса, я все-таки совершаю набег на шкаф и облачаюсь в мужскую рубашку. Застегиваю средние пуговицы, подворачиваю рукава и переключаюсь на ноутбук. Взяв из вазочки ароматное яблоко, надкусываю и сосредотачиваюсь на последних городских новостях. ДТП, ограбление банкомата, прорыв трубопровода, мошенничество, расширение дорог, арест Разумовского…

— Чт-то? — говорю вслух, поперхнувшись и закашлявшись.

Отложив яблоко, открываю статью и пробегаюсь по ней глазами. Вчера вечером этот гад был арестован по обвинению в шпионаже и вымогательстве. Также задержана его помощница, обвиняемая в фальсификации документов и присвоении денежных средств в особо крупных размерах.

— Обалдеть…

Взглянув на фотографию Мадлен в наручниках, хватаюсь за голову. Не знаю, как Богатыреву это удалось, но если у суда будут доказательства выдвинутых обвинений, то моя подруга надолго загремит за решетку. А за то, что попортила репутацию Разумовского, еще и от него отхватит. Или от его жены, которая явно не в курсе этого романа.

Мне даже становится жаль Мадлен. Она выворачивалась наизнанку в погоне за денежным счастьем. Прыгала с члена на член, ныряла из кошелька в кошелек, чтобы в конце концов сесть в тюрьму. Все-таки у всего должен быть предел, иначе можно заиграться.

Закрыв ноутбук, отхожу к окну и распахиваю его, впуская в комнату свежий утренний воздух. Вдыхаю поглубже, закрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам. Встречаю не только начало нового дня, но и начало новой жизни.

— Позволь мне хотя бы познакомиться с внучкой, — слышу с улицы.

Перегибаюсь через подоконник и вижу черную машину посреди двора. Возле нее Богатырев, два его человека, мать и еще какая-то женщина, держащая ее под руку.

— И как я представлю тебя ей? В качестве кого? — фыркает Богатырев. — Перестань давить на больное. Пора усвоить, что меня соплями не подкупишь. Там ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Буду, — всхлипывает она. — В общении с вами, моими детьми.

Богатырев желчно усмехается:

— Правда? А что ж ты, такая любящая и заботливая, до сих пор не попросила познакомить тебя с дочерью? Хочешь, я отвечу? Потому что тебе на нас плевать. Ты просто хочешь комфорта. Там получишь его в полной мере, которую заслуживаешь.

— Ты такой же, как твой отец! — вдруг выплевывает она, забыв о слезах.

— А ты хоть знаешь, кто он? В моем свидетельстве о рождении графа «Отец» пустует. — Он делает шаг вперед и нависает над своей ощетинившейся матерью. — Тебя не было с нами, когда мы в тебе нуждались. Меня вырастил детдом. Иру — приемные родители. Радуйся, что сейчас, когда ты в нас нуждаешься, мы не вышвыриваем тебя на улицу.

— К тебе все это вернется, Платон! Твоя дочь тоже от тебя когда-нибудь отвернется!

— Ты так ничего и не поняла. — Он отходит от нее и кивает своим людям садить мать в машину.

Она визжит, брыкается, но бесполезно. Богатырев непрошибаем. Стоит истуканом и наблюдает, как истеричную женщину запихивают в салон и вывозят со двора. Увозят от него навсегда.

Не представляю, какая буря беснуется у него внутри, но он еще долго смотрит на закрывшиеся ворота. Молча и не двигаясь. Наверное, прощаясь с трудным этапом своей жизни, мирясь с рассветом нового. Мы с ним оба что-то перечеркнули. И оба все начинаем сначала. И либо я буду пилить его тем, какой он плохой сын, и мы будем тащить эту ношу в наше будущее, либо приму его таким, какой он есть, и с уважением отнесусь к его решению. Ведь Богатырев не дурак. Он знает, что делает. Если считает, что так будет лучше, значит, на это есть причины.

Когда он возвращается в комнату, я просто подхожу к нему, подтягиваюсь на носках и целую.

— Спасибо, — шепчу в губы.

— За что? — хмурится он.

Я улыбаюсь и, обвив его шею руками, отвечаю:

— За то, что ты есть.

Его выражение лица меняется. Он шел сюда с уверенностью, что встретится с моим осуждением. На секунду даже теряется. Но потом сама судьба дает нам шанс оставить эту тему в прошлом. Я не хочу говорить о своей сестре Стелле, он — о своей матери. И наша дочь буквально становится знаком, что пора прекратить думать о них и страдать. Она вбегает в комнату со счастливым визгом:

— Мама, папин дом такой большой!

Богатырев ловит ее на руки и прижимает к себе. А она радостно смеется, оказавшись в его крепких объятиях.

— Это не мой дом, — отвечает он. — Но мой не меньше. Скоро мы поедем туда.

— А на море? — спрашивает Саша, и я одергиваю ее:

— Зайка, нельзя напрашиваться.

Богатырев стреляет в меня осуждающим взглядом. Он не видит ничего дурного в просьбе дочери, и мне хватает его немого жеста, чтобы понять — я слишком строга. Даже в какой-то мере токсична.

— Сначала на море, — говорит он, опуская ее на пол. — Где бабушка?

— Она пошла на кухню готовить завтрак. Сказала звать вас. Я кое-как нашла вашу комнату. Мама, а почему твой лифчик на полу?

— Упал! — Я резко поднимаю с пола куски своих рваных вещей и большим комком прижимаю к груди. — Вы спускайтесь. Я умоюсь и присоединюсь к вам. Хорошо?

Саша вкладывает свою ручку в широкую ладонь Богатырева и тянет его к двери.

— Папа, идем. Бабушка делает блинчики с клубничным джемом.

У него глаза опасно поблескивают всякий раз, когда Саша называет его папой. Пробуждается в нем какой-то неведомый мне ранее зверь. Боюсь, как бы он не разбаловался и не приказал нарожать ему пять таких дочерей.

Как только они уходят, мне поступает телефонный звонок. Номер незнаком, но игнорировать не могу. В последнее время столько всего навалилось, что от каждого шага чуть ли не чья-то жизнь зависит.

— Маргарита Андреевна, это вас из первой горбольницы беспокоят.

— Господи, — шепчу я в каком-то припадке. Перед глазами все плывет от ужаса, что сейчас мне сообщат печальную новость. Но вместо нее слышу, что с Ярославом все хорошо. Его перевели из реанимации и даже разрешено посещение. — Спасибо, — бормочу бессвязно.

Отключаюсь и таращусь в одну точку, в ожидании, пока успокоится сердце. А оно колотится, как после забега.

Богатыреву не понравится, если я навещу Ярослава. А я должна, чтобы совесть успокоить. Он спас мою доченьку. Не выразить ему элементарной благодарности — свинство.

Быстро приняв душ, я иду в гостевую, где спали мама с Сашей, распаковываю наши сумки и одеваюсь в легкое летнее платье. Причесавшись, спускаюсь на кухню, где мама допекает блины, а Богатырев и Саша заворачивают в них джем.

— Мама, ты такая красивая! — улыбается мне дочь.

— Ты красивее, — подмигиваю я ей и перевожу осторожный взгляд на Богатырева. — Платон, можно тебя на минуту?

Вытерев пальцы бумажным полотенцем, он отходит вместе со мной в сторону и ждет. Как будто чует подвох.

— У Яра улучшилось самочувствие. Я хочу съездить к нему.

— Я выпишу ему чек, а Ира оплатит лечение и реабилитацию от фирмы. Разве этого недостаточно в качестве компенсации? — злится он.

— Не всех в этой жизни можно купить. — Я кладу ладонь на его горячую широкую грудь и поглаживаю рельефы. — Платон, пожалуйста, позволь мне с ним объясниться.

Он тяжело вздыхает и мрачнеет.

— Я свожу тебя после завтрака.

— Нет. Это касается только нас двоих — его и меня. Или ты не доверяешь мне? — Заглядываю в его глаза. — Платон, я же твоя. Всегда была твоей. Этого не изменить. Но у Яра в этом городе никого. Его мама далеко, и неизвестно, захочет ли он вообще сообщать ей о произошедшем. Кто-то должен его поддержать.

Он склоняется ко мне, играя желваками, и низким голосом проговаривает:

— Это будет ваша последняя встреча.

Сглотнув, киваю.

— Ладно. Договорились.

— Иди.

Не дожидаясь, пока Богатырев передумает, я спешу скрыться с его глаз и вызвать такси.

По пути в больницу заскакиваю в супермаркет. Покупаю фрукты, сок и цветы — простецкий букет ромашек. Запаха почти нет, зато они скрасят мрачность и безликость стен палаты.

В клинике мне выдают халат, шапочку и бахилы. Обязательно уточняют, что посещение не дольше пятнадцати минут. Хотя я даже не знаю, продержусь ли в палате минуту, или Яр сразу меня выгонит.

Он не спит, когда я вхожу. Чуть поворачивает голову и обводит меня усталым взглядом. Он сильно похудел за эту ночь. Губы побледнели, стали сухими. Под глазами синие круги.

Я убираю пакет с продуктами в маленький холодильник, а цветы ставлю в вазу на тумбочке. Подвинув стул к койке, присаживаюсь и вздыхаю:

— Как ты, Яр?

Он вдруг хмурится и хрипло спрашивает:

— Вы кто?

Я нервно округляю глаза:

— Яр, ты чего, это же я, Рита.

Он расслабленно улыбается.

— Я пошутил, дурочка.

Облегченно выдохнув, прижимаю ладонь к груди, из которой выпрыгивает сердце. Ярослав, как всегда, скрасит любую ситуацию.

— Дурак! — игриво ругаюсь и беру его за руку.

Его пальцы теплые, но слабые.

— Как Сашуля?

— С ней все в порядке. Благодаря тебе. — Гляжу в его довольное лицо и невольно вспоминаю лучшие моменты нашего романа.

— Мне очень стыдно, Рита. Я много раз хотел рассказать тебе. Но удерживала перспектива собственного дома в Майами. Сашуля мечтала о море. И я думал отвезти вас туда. Загорали бы на пляже, пили бы кокосовое молоко, мутили бы собственный бизнес. Мы были бы семьей.

— Яр, не надо. Не оправдывайся, — прошу я. — Я знаю, что ты вышел из игры. Мадлен мне обо всем рассказала.

— А она рассказала тебе, что я просил ее отвлечь тебя от Богатырева, когда он появился? По глазам вижу — нет. Я не знал, каким подлым способом она это сделает. Просто хотел, чтобы ты снова переключилась на меня.

— О чем ты? — напрягаюсь я.

— О письме в почтовом ящике. Мадлен подкинула его по моей просьбе. Сказала, будто думала, что ты обратишься за помощью ко мне. Совместный поиск твоей биологической матери нас бы сблизил.

— Ты знал?

— Нет! — отвечает тверже. — Она рассказала уже после твоего отъезда.

— Ох, Яр! — Мотаю головой, прикрыв глаза.

Даже разозлиться на него не могу. Запутавшийся мальчишка, который хотел получить все и сразу, а о последствиях не думал.

— У меня все равно не было шансов, да? — грустно улыбается он.

— Если бы я только встретила тебя до него. Все было бы по-другому, — признаюсь предельно честно. — Но я уже пропитана им насквозь. Он — моя болезнь, Яр. Неизлечимая.

— Ты же будешь с ним счастлива?

— А ты?

— Нет, я не буду с ним счастлив, — подшучивает он, и я смеюсь.

Прижимаю пальцы Ярослава к своим губам и слегка целую.

— Ты останешься моим лучшим воспоминанием, Яр. Ты не только спас Сашу. Ты скрасил мои серые дни. Научил меня совмещать работу с приятным. Кстати, твое заявление на увольнение так и не подписано директором. Ты еще можешь его забрать. Тем более, мы с Платоном уезжаем и не будем мозолить тебе глаза, — улыбаюсь я. — Ирине Владимировне не помешает такой опытный и ответственный сотрудник, как ты? Что скажешь? Мое место теперь вакантно. Могу замолвить за тебя словечко.

— Мой папаша раздавит эту контору.

— Ты должен знать, что они с Мадлен арестованы. Не сомневаюсь, что он защитится адвокатами и избежит срока. Но вряд ли после этого снова сунется исподтишка травить конкурентов. Побоится. Ведь за ним будут следить. Да и с партнерами после этой неприятной истории придется отношения налаживать. Ему будет не до вас.

— Искушаешь меня, Рита, — посмеивается Яр и морщится, положив ладонь на живот. — Ощущения, как будто у меня все кишки блендером перемешали… Я подумаю над твоим предложением. С большой вероятностью приму. Но с одним условием.

— С каким? — Снова улыбка сходит с моего лица. Задолбали эти условия. Со всех сторон!

— В следующей жизни ты достанешься мне.

Я опять смеюсь. Со слезами на глазах. Ярослав неисправим.

— А ты будешь таким же обаятельным и прикольным? — хихикаю я.

— Нет. Одноглазым и хромым.

— Что ж, для разнообразия сойдет.

— Разбойница, — улыбается он, чуть сжав пальцами мою руку.

Я склоняюсь и целую его в лоб. Почему-то наш позитивный разговор вселяет в меня уверенность, что у нас обоих все будет хорошо. Мы справимся с этим. И возможно, когда-то старыми добрыми друзьями соберемся за одним столом и будем со смехом вспоминать нашего всеми горячо любимого Анатолия Афанасьевича и его незабываемые пятиминутки.

Уезжаю, не прощаясь. И Яр тоже говорит лишь: «Пока». Мы оба хотим, чтобы наше знакомство имело продолжение, пусть и в качестве дружбы. Главное — мы не держим друг на друга обиды. И связаны куда крепче, чем раньше. Ведь теперь в его венах течет кровь Богатырева.

Моя дочь верхом на своем любимом папе плавает в бассейне, когда я возвращаюсь домой. Плескается, визжит, командует. Машет мне рукой и велит рулевому брать курс к маяку.

Подплыв ко мне, Богатырев усаживает Сашу на край бассейна и смахивает воду с лица.

— Как съездила? Все решила?

Я с улыбкой киваю, склоняюсь к нему, целую в губы и произношу:

— Может, хватит мечтать о море? Может, пора туда отправиться?

— Да-да-да! — Хлопает в ладоши Саша. — Я хочу на море! Хочу, хочу!

Богатырев переводит на нее заговорщицкий взгляд и говорит:

— Но море только для настоящих моряков. А мама еще не плавала на пиратском бриге.

— Пиратский бриг? — смеюсь я. — Что это еще?

Они переглядываются и без предупреждения сталкивают меня в воду.

— Ах вы! — Выплыв на поверхность, руками приглаживаю волосы и затаскиваю под воду задравшийся подол платья. — Ну я вам покажу!

Саша вскарабкивается на спину отца и, удирая вместе с ним, радостно визжит:

— Сначала догони!