Перспективы

Ночь я провела в коридоре возле реанимации. Каждый скрип, шорох, стук, отзывались во мне болью. Скрючившись на жёсткой кушетке, я вздрагивала и повторяла, как молитву: Сёма. Дыши. Дыши, сынок.

В палату уйти не могла. Нужно было быть ближе. На всякий случай.

Стыд от поцелуев Акимова никуда не делся. Он притупился, превратился в фоновый гул, но остался важным событием. Смущение смешалось во мне со страхом за сына и с леденящей мыслью: всё испортила. Снова всё испортила.

Под утро я окончательно выбилась из сил. Глаза слиплись сами собой. Сознание погасло. Я провалилась не в сон, а в чёрную, тяжёлую пустоту, где не было ни мыслей, ни образов.

Резко очнулась от тихих шагов. Резко открыла глаза. Коридор, стены, кушетка. Но теперь на моих плечах лежал тёплый больничный плед в синюю клетку. А на подоконнике рядом дымился пластиковый стаканчик с чаем.

Никого вокруг. Только след чьей-то безмолвной заботы. Сердце ёкнуло. Он? Но я не видела, кто это был. Наверное, сердобольная медсестра. Ну, пожалуйста!

Чай обжёг губы, но согрел изнутри. Я пила его маленькими глотками, пытаясь собрать себя по кусочкам. Обратно в мать. Именно ею надо было срочно стать. Всё остальное – не сейчас.

Утром пришла анестезиолог Калерина. Сказала коротко и чётко: «Стабилен. Переводим в палату. Ждите». Голос у неё был хрипловатый, а взгляд – острый, сканирующий.

Она смотрела на меня так, будто видела насквозь – и плед, и чай, и всё, что было до них. Но не сказала ни слова. И я была благодарна этой немногословной женщине.

Сёму перевели. Он лежал бледный, восковой, с трубками и железяками остеосинтеза. Вид его, такого маленького и беззащитного в огромной больничной кровати, выбивал слёзы, с которыми надо было бороться.

Я села рядом, обхватила его здоровую руку пальцами. Не цепляясь, а обозначая поддержку. Я рядом. Я помогу. Смотрела и дышала с ним в такт.

Теперь это стало моей единственной вселенной. Моей реальностью.

В ней появился странный, неизвестный, но логичный ритм. Приходили медсёстры, ставили капельницы, делали уколы. Сёма просыпался ненадолго, стонал, плакал.

Я уговаривала его, гладила по голове и чувствовала полнейшую, всепоглощающую беспомощность. Старалась поддержать и успокоить. То, что творилось внутри меня, должно было остаться только там.

В отделении был только дежурный врач. Я даже не запомнила его имени. Он был у Сёминой кровати не больше минуты. Сказал, что мы в начале пути. Надо наблюдать и работать.

Акимов не приходил.

И я не знала, чего боялась больше: его появления или отсутствия. Каждая тень в дверном проёме заставляла меня внутренне сжиматься. Но это всегда был кто-то другой.

Ожидание превратилось в новую пытку. Что он подумал обо мне? Как теперь относился? Презирал? Считал сумасшедшей или распущенной? Я ведь сама кинулась ему на шею. Но то, что он решил отстраниться, я оценила с благодарностью. Только разборок в больнице мне не хватало.

После обеда в палату вошла Кислицына. Белокурая, подтянутая, в безупречном халате. От неё пахло не больницей, а парфюмированным кремом.

– Здравствуйте, я ваш реабилитолог, София Борисовна Кислицына, – её улыбка была отработанной, как походка манекенщицы. Она сияла, но не трогала глаз. – Борис Леонидович передал, что нужно начинать работать как можно раньше.

Она осмотрела руки и ноги Семёна, ловко ощупала отёчную ступню. Её движения были уверенными и быстрыми.

– Вы дежурный врач?

Кислицына ответила, даже не взглянув на меня.

– Нет. У реабилитологов не бывает дежурств. Наше отделение находится на территории поликлинического крыла. Ваш лечащий врач попросил, чтобы я зашла к пациенту сегодня. Я согласна с ранним введением физиотерапии. Борис Леонидович прав. Вначале уберём отёк, потом будем стимулировать объединение костных отломков. Грубо говоря, поможем срастись. Подключим массаж. Вам необходимо настроиться на долгую работу. Реабилитация – это марафон. Будет больно. Будет трудно. А потом будет результат. Это нормально.

Её слова были правильными, профессионально выверенными. Но почему-то раздражали. Может, из-за неуловимой интимности в интонации. Или из-за того, как непринуждённо она произносила: «Борис Леонидович». Не «доктор Акимов», как все.

– Он сам будет контролировать? – вопрос сорвался с моих губ внезапно, и я тут же возненавидела себя за эту слабость.

Кислицына подняла на меня взгляд. В её голубых глазах мелькнуло удивление, сменившееся анализом и оценкой.

– Конечно. Он лечащий врач. Остальные специалисты помогают доктору, ведущему пациента. Реабилитацию буду проводить я. Но с Борисом Леонидовичем мы будем тесно взаимодействовать. – Кислицына снова улыбнулась, и теперь её улыбка была живой. – Не волнуйтесь, Акимов лучший травматолог. Ваш ребёнок в надёжных руках.

София Борисовна ушла, оставив после себя лёгкий шлейф духов и тяжёлый камень подозрения на душе. «Всегда тесно взаимодействуем». Не об этом ли говорила медсестра, которую от нас перевели?

Мои мысли были безрадостными, а реальность хмурой.

Вечером Сёма раскапризничался сильнее. Боль, страх, беспомощность – всё вылилось в тихие, но упрямые слёзы. Я едва сдерживалась, чтобы не разреветься вместе с ним.

Силы были на исходе. Мир сжался до этой палаты, до боли сына и до томительного ожидания, которое, казалось, никогда не кончится.

Но как бывает по-настоящему тяжело, я узнала только когда к постели сына подошёл Акимов.