Дистанция

Акимов был не в халате, а в тёмной водолазке и обычных брюках. Выглядел так, будто не спал сутками. Тени под глазами стали ещё темнее. Лицо заострилось и стало похожим на вырубленную из камня статую.

Он остановился в дверях. А потом решительно шагнул к Семёну. Протянул руку. Сын, растерявшись, замешкался, а потом пожал огромную ладонь доктора.

– Вот это сила! – На лице Акимова появилось преувеличенное удивление. – Как твои дела, Семён?

– Всё болит, – тихо ответил сын.

– Ого! – обрадовался врач. В его глазах проскочили икры восторга. – Ты уже чувствуешь боль? Это отлично! Это признак твоего выздоровления!

– Правда?

Сын с надеждой посмотрел на доктора.

– Правда. При массивных травмах повреждаются нервные стволы, и пациенты могут не чувствовать ног, рук или даже всего тела. А у тебя сохранена чувствительность. Значит, шансы на восстановление хорошие. Теперь всё в твоих руках и специальных токах Софьи Борисовны. Продолжить лечение!

– Есть!

И когда они с сыном пожали руки, Акимов повернулся ко мне. Теперь в его глазах не было задорных искр. Настороженность, подготовка к чему-то важному. Примеривание, как перед прыжком и, тихое:

– Людмила Павловна. Можно вас на минуту? В консультационную.

Голос был ровным, без эмоций. Так говорят с чужим человеком или с тем, кого хотят сделать чужим.

Сердце упало в пятки. Это было то, чего я больше всего боялась. Разговор о том, что случилось между нами. С нами.

Я кивнула, машинально поправила на Сёме одеяло и вышла в коридор. Шла за доктором, глядя на широкую, напряжённую спину. Сейчас она меня пугала, говоря о бесполезности сопротивления.

Акимов открыл дверь комнаты, в которой разговаривал со мной перед операцией. Стол, стулья, кушетка. Плакат со строением скелета. Здесь всё кричало о беспросветности.

Доктор закрыл дверь, но садиться не стал. Остаться стоять у двери, чуть склонив голову набок.

– Я должен извиниться, – сказал он наконец.

Говорил тихо, но чётко. Смотрел не на меня, а куда-то мимо. Это пугало больше, чем откровенная агрессия.

– Людмила Павловна, моё поведение вчера было абсолютно недопустимым. Я нарушил врачебную этику и воспользовался вашей уязвимостью. Это непрофессионально и неправильно. Такого больше не повторится. Я обещаю.

Каждое слово било, как молоток, по тому хрупкому нежному чувству, что начинало зарождаться во мне. Пробивалось сквозь сугробы отчаянья первыми робкими ростками.

Акимов всё говорил правильно. Справедливо. Именно то, что я сама себе твердила весь день. Но от этого не становилось легче. Становилось так пусто, что хотелось выть.

– Вам не за что извиняться, – ответила я хриплым, словно чужим голосом. – Это я, и, вы правы. Этого не должно быть.

Он кивнул, коротко, как словно отрубил дальнейшее обсуждение. Дело было закрыто. Инцидент исчерпан. Надежда погашена.

– Теперь о Семёне, – его голос изменился, стал твёрдым, профессиональным, напористым. Акимов, наконец, посмотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь, что я видела перед операцией. – Шансы у него действительно хорошие. Операция прошла без особенностей. Остеосинтез поможет соединить отломки костей в единую конструкцию. Этот процесс уже начался. И теперь всё будет зависеть от реабилитации.

– Кислицына сегодня уже приходила.

– Я знаю, она уже написала план лечения. Я с ним полностью согласен.

Мне стало неприятно, что с каким-то врачом Акимов согласен. Тем более, таким симпатичным.

– Она сказала, что назначила Семёну массаж. Но у него же всё сломано и порезано. Что там массировать, да и как?

– Это хороший вопрос! – Акимов скупо улыбнулся. – Люди – удивительно симметричные существа. И если начать воздействовать на здоровую конечность, то кровоснабжение и доставка питательных веществ, необходимых для восстановления костной ткани, в травмированную руку и ногу увеличатся. Мы будем использовать этот эффект для лечения.

Он сделал паузу, подбирая слова, словно боялся задеть. Разрушить хрупкое перемирие. Качнуть равновесие, которое было с таким трудом создано.

– Я понимаю, что вам сейчас тяжело, Людмила Павловна. И страшно. Но я хочу, чтобы вы знали одно: я сделаю для вашего мальчика всё, что в моих силах. Совершенно всё. Он получит лучшее лечение, возможное в этих условиях. У меня перед вами есть обязательства.

Последнее слово прозвучало непонятно. Врач говорил о Сёме. Только о Сёме. Но в его словах я услышала что-то ещё. Не личное. Но и не совсем профессиональное. Не ясное.

И в моей груди снова затеплилась надежда. Крохотный росточек понимания, что мы теперь в одной команде. И уверенности в докторе Акимове. Который, несмотря на всё, что произошло, не отступил. Не сбросил с себя ответственность.

Остался здесь, пообещав бороться.

– Я вам полностью доверяю, – сказала я, и это была правда. Единственная правда, которая у меня оставалась.

Он снова кивнул, отпустив железное напряжение, что сковывало его плечи весь разговор.

– Завтра продолжим. Будет тяжело. Готовьтесь.

Он распахнул передо мной дверь, без слов говоря, что аудиенция закончена. Я шла сюда, ожидая скандала или окончательного прощания. А увидела установление новых, жёстких границ.

И за ними не желание переложить на кого-то ответственность, а несгибаемую решимость спасти моего сына. Акимов отгородился от меня как от женщины. Но как врач, он стал ближе, чем когда-либо.

И это, наверное, был единственно правильный и возможный исход той чудовищной ошибки, которую мы совершили.

Я шагнула в коридор думая, что всё будет хорошо и есть надежда. Ведь нас теперь не двое с Семёном, а трое с одним очень упрямым, сильным и надёжным доктором.

И уже почти закрыв за мной дверь, Акимов тихо добавил:

– А плед вернёте, когда он уже не будет нужен.