Жаль, что вы не успели

Бестеневая лампа в операционной напоминала мне газовую плиту. Голубоватые кругляшки были для меня сигналом собраться. Чтобы окончательно отвлечься от образа блондинки с булочками, я проверял наборы для операции.

Оба комплекта для операции были именно такими, что я заказывал. Медсестра Катя гремела, выкладывая стерильные инструменты на передвижной столик. Ассистировал сегодня Прокофьев. Калерина с медсестрой Ниной налаживали наркоз.

– Сёма, а ты кого любишь, – спросила Зоя Валентиновна, – котиков или собачек?

Мальчик, бледный от страха, лежал на операционном столе-трансформере почти не дыша. На вопрос Калериной пожал плечами.

– Не знаю. И тех и других люблю. Но динозавров сильнее.

– Ого! А знаешь, как нас называют в больнице?

– Кого?

– Анестезиологов! Нас называют анестезаврами, представляешь? И я тебе разных динозавров покажу скоро.

– Они вымерли.

– Так я тебе кино про них покажу.

Мы встали у операционного стола. Я занял своё место, Прокофьев проверил фиксаторы на Сёмином теле. Металлический звук, торопливые шаги у монитора – последние приготовления перед началом вмешательства.

Я мысленно прокручивал вариант доступа и последующие этапы. Отслаивание тканей, доступ, репозицицию костных отломков. Это было сродни проигрыванию мелодии перед концертом.

Калерина поймала мой взгляд и кивнула в сторону двери. Обернувшись, я увидел главную медицинскую сестру. Галина Петровна хмурилась, словно собираясь с силами, чтобы сообщить неприятную новость.

Её, обычно невозмутимое лицо, было напряжено. Галина Петровна переступила с ноги на ногу, качнула головой, словно не соглашаясь с кем-то. А потом решилась и, посмотрев мне в глаза, твёрдо отчеканила:

– Борис Леонидович, – голос Галины Петровны прозвучал громко, нарочито официально. – Меня послал главный врач. Поступила жалоба от отца пациента Семёна Игоревича Игнатьева. Он требует прекратить лечение до операции. – Она сделала паузу, чтобы до нас дошёл настоящий смысл требований. Сверилась с блокнотом и продолжила, – Игнатьев Игорь Дмитриевич требует не выполнять хирургических вмешательств в нашем стационаре и немедленно перевести пациента в частную клинику.

– На каком основании?

– Считает неудовлетворительными оснащение областной детской больницы и низкую квалификацию лечащего врача. Отец уже и транспорт для перевозки прислал. – Галина Петровна сердито вздохнула. – Этот не отступится. Привёз юриста и врача для сопровождения. Ссылается на своё законное право и неадекватность матери.

Тишина в операционной стала абсолютной. Даже гул аппаратуры стал настолько тихим, словно мониторы перестали дышать. Я почувствовал, как на мне скрестились взгляды медицинских сестёр, ассистента, Калериной.

Галина Петровна ждала ответа, и дать его мог только я.

На своих плечах я почувствовал не просто груз врачебной ответственности. Даже не тяжесть обязательств перед конкретным пациентом. Во мне поднималась волна холодной кристальной ясности.

В операционной есть только один человек, который решает. Тот, чьи руки уже взяли на себя ответственность. Пациент его. Риски его. И выбор – тоже его. Сейчас этот человек был я.

Никто не торопил. Все смотрели на меня. Потому что войти в операционную, где решается судьба, уже выбор. Я точно знал, что несовершенен. Но передо мной был ребёнок, которому нужна была помощь.

Мне он доверял. Я смог наладить с ним контакт и выстроить диагноз и план лечения. Между Сёмой, мной, врачами и медицинскими сёстрами в операционной уже протянулись тонкие ниточки. И одна из них тянулась к Людмиле.

Мы все были готовы. Понимали, что и зачем делать. Как. И этот выскочка грязными сапожищами своего ущемлённого эго вломился сюда? В самое святое. В храм стерильности, где решалась судьба его сына. Её сына!

Я медленно поднял голову от операционного поля. Скрестил свой взгляд с Зоиным. В глазах анестезиолога был вопрос, но не растерянность. Готовность принять любое моё решение.

Я перевёл взгляд на маленькое, неподвижное тело с бледным лицом. Потом на мониторы, показывающие линию жизни. На ассистента, который был готов ко всему. На свои руки в стерильных перчатках.

Именно в этот момент я увидел не операционную. Не ребёнка, кожа которого готовилась стать операционным полем. Её глаза. Серые, с крапинками. Полные тревоги и доверия.

Её хрупкие запястья. Самоотверженная, безудержная любовь к сыну. Ужас, от понимания произошедшего. Она доверила мне самое ценное. И этот придурок в коридоре думал, что его амбиции и власть важнее?

Кристальная ясность отодвинула суету происходящего. Я понял, что не имею право отступить. Чтобы не перестать себя уважать. Чтобы остаться человеком и профессионалом.

А ещё, чтобы не упустить шанс, который я бездарно потратил пятнадцать лет назад. Я повернулся к Галине Петровне. Она всё поняла без слов, но повторила ещё раз, чтобы я ничего не упустил.

– Борис Леонидович, отец ребёнка настаивает на прекращении лечения.

Я улыбнулся из-за защитного налобного экрана.

– Галина Петровна, – мой голос прозвучал с металлической твёрдостью. – Спасибо большое за информацию. Примите наши глубочайшие извинения. К великому сожалению, вы немного опоздали. Операция началась.

Галина Петровна работала в больнице дольше меня. Она видела и не такие повороты, начав в девяностые. Она побледнела, но голову подняла выше, мужественно принимая мой ответ.

– А что передать отцу? – тихо спросила Галина Петровна.

– Пациенту введён наркоз. Операционный начата. Передать ребёнка в таком состоянии мы не имеем права. Мы в процессе остеосинтеза. Прервав операцию, мы нанесём вред здоровью. И если отец беспокоится именно о нём, мы на его стороне.

Я снова повернулся к столу. Кивнул Калериной. Та зыркнула в сторону медицинской сестры.

– Я вас поняла. Спасибо. Не отвлекаю.

Галина Петровна вышла из операционной. Я тихо сказал:

– Начали.

Мир снова сузился до маленького пациента. Теперь это была не просто операция, а мой ответ. Мой принцип жизни. В котором была ответственность и помощь пациентам.

Каждым взмахом скальпеля, словом или движением винта, я создавал мальчику Сёме новое здоровье в свете бестеневых ламп. Собирал его кости и будущее в единую хорошо функционирующую систему.

Я словно давал обещание ей, себе, её сыну, не сдаваться перед трудностями. Клялся в том, что призраки прошлого не могут больше пробраться в новый мир со мной.

Так я отвечал не безумцу, который был отцом Семёна, а себе, мальчику и той, что замерла на стуле в больничной палате, ожидая результатов операции. Девушке, чьё доверие я не мог обмануть.

Не имел на это никакого права.

И, даже если это будет моя последняя операция, а потом затаскают по судам, я готов выполнить её на совесть.

Начали, коллеги. Начали.