Лего

Мы готовились к операции. Мы. Психолог советовала чётко делить «сын получил двойку» и «я расстроилась из-за его плохой отметки». Но сейчас готовились именно мы: Семён, я и доктор Акимов.

Он мне всё подробно объяснил. Во время обследования было обнаружено повреждение локтевой кости левой руки. Об этом в ЦРБ даже не подумали. Это как-то сразу увеличило моё доверие к травматологу.

А ещё, его взгляд. Совершенно родной. Так мог смотреть отец ребёнка или мой муж, но никак не посторонний человек, которого при неприятных обстоятельствах заставили лечить моего сына.

Он говорил о переломах, необходимых операциях, этапности лечения, и мне становилось спокойно. Нет, не радостной. Я понимала, что ситуация тяжёлая. Но и безнадёжной она переставала быть, когда я слушала врача.

Он говорил понятное: делать по правилам, прилагать усилия. Не впадать в уныние и заниматься реабилитацией. Шансы приличные. Главное, не думать о самой травме. Сосредоточиться на том, как с ней бороться.

Всё, что делали с этого момента, было не просто лечением, а подготовкой к операции. Молодая, но очень бойкая медсестра Лена, поставила Сёме катетер. Объяснила, что это для того, чтобы не искать каждый раз вену.

Она хорошо работала. Попадала с первого раза, но мне не нравилась. Её движения были какими-то театральными, демонстративными. Будто она играла роль в спектакле, а не готовила ребёнка к операции.

Сын моментально забеспокоился, когда ему поставили капельницу и по системе начал поступать раствор.

– Мама, что это? – Сёма смотрел на трубки широкими, испуганными глазами.

– Это чтобы ты поправлялся. В растворе вещества, которые помогут твоим косточкам срастаться и уменьшить боль, – поспешила я ответить, но Лена меня опередила.

Лена важно кивнула.

– Капельница, солнышко, чтобы тебе помогать. Потому что там не кости у тебя, а одно большой набор лего, – сказала она бодро, но с такой фамильярностью, что мне стало неприятно. – Всё разлетелось. Но наш Борис Леонидович – он как лего-мастер, всё соберёт!

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Название конструктора прозвучало так бездушно, словно Сёма был не живым ребёнком, а стопкой дров. И моя уверенность снова дала сбой.

– Сёма, не так всё страшно. Тётя Лена шутит. – Я посмотрела на медсестру, желая её приструнить без скандала, но та нарочно отвернулась. – Нам что-то ещё надо подготовить к операции?

Елена пожала плечами, а потом, словно вспомнив о чём-то крайне важном, с жаром обратилась ко мне:

– А у вас есть кольцо?

– Какое кольцо? Зачем? – не поняла я.

– Примета такая: если на хирурга надеть обручальное кольцо, операция пройдёт удачно. Но можно надеть кольцо и не врачу, а, например, маме пациента. Тогда тоже сработает. Только нужно обязательно не перстень, а обручалку. У вас есть?

– Нет, – прошептала я, сжимая пальцы, на которых не было ни единого колечка.

Я сняла обручальное в день, когда узнала про измену. А после развода продала. Нужны были деньги, а напоминание о неудачном браке мешало жить.

– Ну конечно, – фыркнула Лена, и в её голосе зазвучало ядовитое превосходство, смешанное с ядом. Словно она считала, что меня и полюбить не за что. – Жаль, конечно. У нашего Бориса Леонидовича тоже нету. Он же не женат. Да и зачем ему жена, если у него тут… – она многозначительно повела бровью, кивнув в сторону коридора, – есть любовница.

Мне стало неприятно и невыносимо больно. Словно идола, в которого я поверила, уронили в грязь. Акимов выглядел уверенно. Он умел к себе расположить, внушить мысль о собственной порядочности.

А у самого́, была любовница! Это было противно и хотелось срочно умыться и вытереть руки влажными салфетками с антисептиком. А ещё, поменять врача. На что-то приличное.

А ещё я увидела, как Сёма смотрит на меня с немым вопросом, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Ленин взгляд, устремлённый в сторону коридора, намекал, что эта любовница была где-то рядом.

– Не надо так выражаться при ребёнке, – одёрнула я медсестру.

– Ой, да, извините меня, конечно. Вам и так не повезло. Набор лего и врач без кольца. Сплошная невезуха.

У меня в горле встал ком. Сёма заплакал. Тихо, безнадёжно, отвернувшись к стене. Но, прежде чем я смогла ответить глупой нахалке, в дверях возникла тень. Акимов. Не в халате, а в зелёной хирургической форме.

Он не сказал ни слова Лене. Не взглянул на неё. Он просто вошёл и встал между ней и кроватью Сёмы, заслонив мальчика от неё своим телом как щитом. В этом движении было столько молчаливого презрения и силы, что Лена замерла и съёжилась.

Врач присел на корточки, чтобы стать ближе к Сёме. Его огромная фигура вдруг стала защитной глыбой моего хрупкого сына.

– Семён, – сказал он мягко, но твёрдо, и в его голосе не было и тени той слащавости, что была у Лены. – То, что сейчас сказала тётя Лена – неправда. Ни про лего, ни про что другое. Она немного напутала. Я врач и знаю: у тебя сложный перелом, да. Но кости – они очень хотят быть целыми, но пока не помнят. Я просто помогу им вспомнить, и они срастутся снова. Станут целыми. Договорились?

Сёма, всхлипывая, кивнул, не отводя взгляда от его лица.

– Страшно? – спросил Акимов.

– Да, – ответил сын, глядя на доктора широко распахнутыми глазами.

– Это нормально. Мне тоже иногда страшно, – признался Акимов, и в его голосе прозвучала такая искренняя, взрослая ответственность, что мне стало не по себе. – Но мы с тобой – команда. Наша работа – делать то, что нужно, даже когда страшно. Твоя работа сейчас – послушно заснуть. Моя – всё сделать правильно. Справимся?

Он протянул руку, и Сёма, после секундной паузы, медленно протянул свою. Акимов не стал пожимать её. Он просто обхватил ладонью Сёмины пальцы, полностью скрыв их в своём замке. Это был не жест врача. Это был жест союзника.

– Я тебя соберу, – пообещал он моему мальчику. Тихо, но с такой невероятной, каменной уверенностью, что слёзы на Сёминых глазах вдруг высохли.

Встал и повернулся ко мне.

И посмотрел так, как на меня никогда не смотрели.

– И тебя тоже, – добавил мне взглядом, в котором читалось больше, чем мог себе позволить врач.

Его глаза, серые и глубокие, встретились с моими. В них была ярость на глупость, сосредоточенность. И что-то ещё. Личное. Тёплое. Запретное.

Желание!

Чистое, животное, вопреки всему. Меня тряхнуло от этой молниеносной искры. За секунду до взгляда Акимова я хотела сбежать от него.

А теперь тело отозвалось мощной напряжённой вибрацией. Предательской дрожью, жаждой той самой ласки и понимания, которых я так давно в нём подозревала. Это затмевало страх операции и угрозы Лены.

Секунда, и всё исчезло. Дойдя до выхода, врач бросил медсестре:

– Кабинет заведующего. Сейчас.

Голос был ровным, ледяным и безжалостным. Это был не выговор. Это был приговор. Лена, побледнев, кивнула и выскочила в коридор.

Дверь закрылась. Я обхватила себя руками, чувствуя, как бьётся сердце. Теперь оно быстро стучало не от страха, а от чего-то нового, незнакомого и всесокрушающего.

Я подошла к Сёме, взяла его ладонь. Сжала.

– Всё будет хорошо, – сказала я.

И впервые за последние сутки, я говорила уверенно, а не просто утешая. Как клятву. Ему. Себе. Нам.

Потому что я безоговорочно верила доктору с серыми понимающими глазами. Как себе.

Больше, чем себе.