Кто она тебе?

Доктора начали расходиться. Первым, пожав мне руку, выскочил начмед. Травматологи тоже не задерживались. У всех и планового, и экстренного было предостаточно. А вот Калерина не торопилась.

Когда мы остались вдвоём, она взяла стул и уселась напротив. В свои 32 она была лучшим анестезиологом в детской областной. И вот теперь она, ясно высказавшись на консилиуме, не уходила.

Зоя Валентиновна оперлась о край стола, скрестив руки, и уставилась на меня. Как подруга, с которой уже были всякие пациенты, тянуть не стала.

– Борис Леонидович, мне не нравится, – сказала она без предисловий.

Её хрипловатый от усталости голос звучал как скрип несмазанной двери.

Я оторвался от монитора с результатами консилиума.

– Что именно? По гемодинамике у вас не было вопросов. Диагноз сомнения не вызывает. Против двухэтапного вмешательства вы тоже не протестовали. Всё штатно. Что вас беспокоит?

Калерина сжала губы в линию, опустила взгляд на руки, а потом снова посмотрела на меня.

– Не «что». «Кто». Мне не нравится твоё состояние. Ты весь консилиум был напряжён, как струна. Сочетанная травма: бедро, таз, предплечье без смещения с поднадкостничным. И сколько раз мы такое видели? Раз в месяц? Три? Но ты созвал консилиум.

– Хотел убедиться в своей правоте. Вопрос с выбором фиксирующей конструкции вызвал дискуссию.

– Это понятно. Где два врача, там три мнения. Но я думаю, что такая же дискуссия ещё до консилиума была в твоей голове и закончилась так же.

– И что тебе не нравится, Зоя Валентиновна?

– Ненужный консилиум на ровном месте. А ещё – глаза.

– Чьи? – не понял я.

– Твои. Не врачебный интерес в них. Личный.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Калерина была тем человеком, с кем я мог говорить откровенно. Не только о медицине. И единственным, чьего мнения я иногда побаивался.

– У меня на всех пациентов личный интерес. Они же дети, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Не передёргивай. На всех – да. Но на этого как-то с перебором. – Она прищурилась. Продолжила тихо. – Скажи честно, Боря. Он тебе не сын, случайно? По возрасту вполне. Да и Харыбинск. Ты же оттуда родом, я ничего не путаю?

Возмущение поднялось комом в горле.

– Зоя! Мальчику девять! В это время я был женат, и ты об этом прекрасно знаешь. И я никогда не был настолько подонком, чтобы…

– Успокойся, – она махнула рукой, прерывая мой эмоциональный протест. – Я не обвиняю. Я спрашиваю. Потому что ты выглядишь так, словно решается вопрос его сына. Это удивительно. Мы лет 10 друг друга знаем. Всяких привозили. Ты ни на кого так не реагировал. Подозрительно. Как человек, который нашёл что-то жизненно важное и боится даже дышать в ту сторону, чтобы не спугнуть.

Воздух в комнате стал густым. Я отвернулся, глядя в тёмное окно, в котором отражалось моё же усталое лицо. Молчание затянулось. Она ждала. Зоя умела ждать.

– Всё-таки сын? – тихо спросила она.

И я ощутил где-то под рёбрами странный спазм. Не боль, а горечь разочарования. Как бы я хотел, чтобы это было так. Как будто в параллельной вселенной мой внутренний голос крикнул: «Да!».

А в этой холодный разум напомнил: мы жили разные жизни. Выбирали свои места и чужих людей. И от этого осознания стало пронзительно, печально.

– Не сын, – наконец выдавил я. – Её сын.

– Её? – брови Калериной сошлись к переносице.

– Сын Людмилы Игнатьевой.

Калерина не сказала ни слова. Её молчание было вопросом.

И я не смог ей соврать. Слова полились с таким жаром и лёгкостью одновременно, словно я ждал этого признания всю свою жизнь.

– Пятнадцать лет назад. Медицинский. Я на четвёртом, она только поступила. Мы жили в Харыбинске, иногда ехали в одном автобусе. Она смотрела такими глазами, будто видела не дорогу, а что-то другое. Грустными.

Я сделал паузу, вынимая эти картинки с самого дна души, где они годами хранились, как самое ценное и запретное одновременно.

– Потом стали пересекаться в коридорах и аудиториях. Она что-то не понимала в анатомии. Я подошёл, объяснил. Отдал старые конспекты и альбомы. Она в благодарность возила мне свои булочки с корицей и сиропом. Домашние, говорила, что по этому рецепту их пекла бабушка и мама. Мы почти не разговаривали. Но когда пересекались, это было тихим счастьем. Особенным светом. Глупо, да?

– Не глупо, – тихо сказала Зоя. – А дальше? Она выбрала другого?

– А потом она пропала. Перестала встречаться в автобусе и в коридорах медицинского. А мы даже телефонами не обменялись, понимаешь? Казалось, что это будет длятся вечно, а закончилось внезапно. Я через знакомых узнал адрес. Решил пойти и спросить, что случилось. Может, заболела? Может, нужна помощь. Сначала сдавал зачёт и приезжал уже ночью, а потом попал в аварию и уже физически никуда не мог ехать.

– И что? Вы больше не виделись?

– Нет. Никогда. Я думал, она просто уехала куда-то. Вышла замуж и жила где-то далеко и счастливо. А это я уехал в город. А Люда осталась в Харыбинске. И, судя по всему, счастливой её жизнь назвать было нельзя.

В комнате стало тихо. Калерина побарабанила пальцами по столу и снова посмотрела мне в глаза.

– И теперь, – медленно проговорила Зоя Валентиновна, – ты смотришь на неё и видишь ту девушку из автобуса. А в мальчике ловишь черты сына, который мог бы быть твоим? Ты закопал свои чувства на пятнадцать лет, а теперь они полезли наружу? Манят запахом булочек из прошлого? Тёпленьких и призрачных, да?

Я ничего не ответил. Ответа не было. И Калерина это увидела.

– Боря, – её голос стал мягче, почти материнским. – Я видела много разного. Горе и радости не так ломали людей, как эхо старых чувств, принятых за реальность. Ты уверен, что у тебя сейчас эмоции по поводу живой реальной женщины, у которой болен ребёнок, а не девушки, которая исчезла пятнадцать лет назад? А, может быть, той, которая существовала в твоих воспоминаниях воспоминаний?

И вот тут я мог сказать точно. Я видел Людмилу в приёмном и в кабинете Вестового

– Я уверен. Это она, – сказал я твёрдо. Увидев её сегодня, я в этом не сомневался ни секунды.

И про себя добавил, что она совершенно та же, только сломанная.

Калерина тяжело вздохнула и поднялась.

– Чёрт с тобой. Чувства к матери – не противопоказание к операции ребёнка. Только смотри, – она ткнула пальцем в мою грудь, – чтобы твоё личное не пересеклось с профессиональным. За этого мальчика мы с тобой в ответе. А за твоё старое – она хулигански подмигнула – разбитое сердце – только ты. Понял?

– Понял, – улыбнулся я.

– Будь в форме. И, – Калерина замерла в дверях, – что там с булочками? Говоришь, были вкусными?

Мои губы расплылись в предательской улыбке.

– Самыми вкусными в моей жизни, Зоя Валентиновна.

– Вот об этом и думай, Акимов. – хмыкнула она выходя. – Остальное потом.

Дверь закрылась. Я остался один в тишине, полной призраков прошлого, которые внезапно стали ярче, реальнее. Зоя была права. За мальчика теперь отвечал я. И для этого у меня были протоколы и стандарты лечения.

А по поводу его матери не было не только клинических рекомендаций, а даже подсказок с лекций уважаемых профессоров. И с этим надо было разбираться опытным путём. И только самому.