Глава 16

Утро встретило дичайшей головной болью и похмельем. И это было вполне заслуженным наказанием за мое вчерашнее поведение. Только вот легче от этой мысли не становилось, и мне пришлось выпить две аспиринки, прежде чем попытаться сотворить из себя человека и пойти в клинику, ведь у меня запись на субботу.

В такси меня ожидаемо укачало и пришлось лишних десять минут просидеть на лавочке у белоснежного здания с броской надписью Харизма на козырьке.

Потом собравшись с силами, вошла в просторный холл, где все тоже было белым, и в глазах начало рябить от этой ослепительности. Солнце безжалостно бликовало на всех глянцевых поверхностях и взрывало мою черепную коробку, поэтому темные очки пришлось снять только около кабинета, когда медсестра в бело-бирюзовой униформе пригласила меня войти.

Кабинет гинеколога был неоправданно просторным и таким же белоснежным, как и все остальное в этой больнице. Прошла к столу и устроилась на стуле для клиенток, сбоку от доктора Лукьяновой. Высокая худая женщина лет пятидесяти с длинной копной темных волос, аккуратно убранной в косу-колосок, улыбнулась мне и взяв в руки карточку, переданную помощницей, заговорила.

Её голос всегда был приятным: звучным, негромким, льющимся как ручеек в жаркий день, но сегодня я была в раздрае и немного волновалась, поэтому лишь скупо кивала в ответ на несложные обязательные вопросы, которые предшествовали основной части приема.

Как только мы заполнили часть анкеты, и доктор передала карту медсестре, мы поднялись и прошли в небольшую хорошо оснащенную комнату с гинекологическим креслом.

– То есть, причин для задержки по вашему мнению нет, верно? Вы предохранялись с партнером?

Я разделась ниже пояса и села на прозрачную пеленку, услужливо подстеленную медсестрой и вместо того, чтобы расслабиться по просьбе врача – напряглась, когда ее руки с профессиональной уверенностью коснулись низа моего живота. Было неприятно.

– Да, мы всегда предох… – ранялись…додумала уже в уме, сообразив, что с Суворовым в ту нашу единственную ночь вместе мы спали без презерватива. Но он не кончал в меня, лишь в последний момент вынул и… Нет этого не может быть. – А может быть такое, что от одного акта без защиты, но с прерыванием, я могла забеременеть?

Ощутила, как щеки налились кровью от стыда, и доктор подняла голову и так красноречиво на меня посмотрела, что я ощутила себя восьмиклашкой на экзамене.

– Секс без презерватива всегда чреват, и, если у вашего партнера выделяется много предсемянной жидкости в процессе, то всегда есть риск забеременеть, даже не доведя акт до конца.

Я прикрыла глаза, откидываясь на спинку кресла. Чертов Суворов! Если он с его огромным членом сделал меня беременной, я найду и убью его!

– Идемте на кушетку, посмотрим на узи.

Врач выпрямилась и убрала приспособления для мазка в специальный контейнер.

– Во вторник будут готовы результаты анализов, в регистратуре запишитесь на повторный прием.

– Хорошо, – послушно встала на негнущиеся ноги и прошла пару метров до белой кушетки около аппарата узи. Врач сосредоточенно подготовила все необходимое и присутпила к процедуре, а я снова одеревенела, взгляд как приклеенный впился в монитор с зернистым изображением. Не получалось разглядеть на нем ничего, но Лукьянова так уверенно всматривалась в монитор, что мне стало спокойно. – Ну что там?

– Да, Ира, вы беременны. Вот, посмотрите сюда, маленькое зернышко, как рис, это и есть наш малыш.

Как только мой взгляд уловил маленькую точку на экране, я всхлипнула и из глаз покатились слезы. Сами собой. Я была просто не в силах их сморгнуть или стереть, слез было так много, будто плотину прорвало. Доктор деликатно откашлялась и начала перечислять какие-то параметры, которые ее помощница вписывала в карту, а я лишь молилась, чтобы она не убирала аппарат узи и позволила мне еще чуть-чуть посмотреть на это чудо.

Беременна!

Маленькая крошечка уже поселилась в моем животе и мне захотелось погладить его рукой, чтобы коснуться его, пускай и не почувствую пока.

– Третья неделя беременности, все показатели в пределах нормы. Вы можете одеваться, Ира.

Кивнула и села на кушетке, стирая с живота и бедер прозрачный гель, а потом оделась трясущимися руками и прошла за доктором в кабинет, занимая прежнее место. В этом помещении все было по-прежнему, мебель на тех же местах, то же самое приоткрытое окно, тот же стол, на котором уже лежала моя карта, да и сама доктор Лукьянова выглядела точно так же, как и минуту назад, но сейчас я будто смотрена на все совершенно другими глазами. Глазами женщины, только что познавшей самую сокровенную в ее жизни тайну.

– Судя по осмотру, у вас задержка из-за беременности, но как только будет готов мазок, я смогу более точно сказать причину. Рекомендую пока подумать, до вторника у вас есть время. На таком сроке прерывание беременности почти безопасная процедура, и если вы решите, что ребенок нежелателен, мы проведем ее в тот же день, безболезненно и быстро, поэтому…

Доктор осеклась, заметив каким взглядом я посмотрела на нее и Лукьянова стушевалась, впервые на моей памяти.

– В общем, не спешите с принятием решения…

Глянула на нее волком и опустила руку на плоский живот, пытаясь защитить крошку.

Никому не дам его обидеть! Ни единой живой душе! Пускай только попробуют!

– Всего вам доброго Ирина, – она кивнула мне, как только я поднялась и направилась к выходу. – Запишитесь на вторник…

Напомнила, и я кивнула и вышла из кабинета чувствуя дикую гамму чувств абсолютно противоположных друг другу. Мне хотелось придушить доктора за то, что предложила аборт, но в то же время хотелось петь и улыбаться от мысли, что внутри меня поселилось маленькое чудо.

Даже похмелье как-то разом отступило, напоминая о себе лишь головной болью на задворках сознания.

Беременна!

Черт, нельзя было мне пить вчера, но кто же знал, что все обернется так, ведь я специально не планировала беременность, да и Суворов в меня не кончал. Вообще эта мысли сбивала с толку. Эта наглая сволочь оказалась чемпионом по забиванию мячей в лузу даже без прицеливания. Бинго! Только вот как теперь он отреагирует на это, после того что произошло вчера? Он ведь даже на меня не взглянул, после того как хлопнула дверь комнаты его сестры. Не позвонил сегодня и не дал о себе знать, значит я не так уж и нужна ему. И моя беременность – дело рук самих утопающих, и наверняка нет смысла говорить ему о ней. Я не выдержу еще одного разговора про аборт, избавьте!

Хотя не сказать ему – неправильно. Пашка должен знать, что у того секса были последствия. Просто так будет правильнее…

Вышла из здания больницы, осознав, что даже солнышко на улице стало светить по-другому. Ярче. Заразительнее. Теплее.

– Кафе Алебастр, поедем? – обратилась к водителю такси, который курил около пустующей машины и торопливо кивнул, отбрасывая окурок.

Сначала надо забрать мою машинку, а потом мне предстоит прекрасный день, который в кои-то веки я проведу не одна. А с маленьким чудом, согревшим мою жизнь своим появлением!

Закончив с делами, вернулась домой только под вечер. Уже начинало темнеть, но солнышко еще грело своим теплом, а может это мысли о малыше согревали, не позволяя замерзнуть?

Вошла в квартиру, стянула с ног надоевшие за день лодочки и прошла на кухню, неся пакет с продуктами.

Отвращение к еде сегодня немного выводило из себя, но я все-таки заставила себя поесть и в довесок набрала домой продуктов, чтобы начать наконец готовить себе еду. Ведь беременным барышням нужно питаться правильно.

Насвистывала, раскладывая крупы по шкафам, убрала в холодильник упаковку молока и кефир и смяла пустой пакет, собираясь сунуть в ящик с оными, но звонок в дверь отвлек.

Опустила полиэтилен обратно и прошла к дверям, мысленно радуясь, что подруга все-таки смогла освободиться раньше и слинять с юбилея троюродной тети, чтобы отпраздновать со мной такое важное событие.

Открыла дверь все еще насвистывая, но стоило поднять взгляд, кровь отлила от лица.

– Паша? – отшатнулась, ручка выскользнула из рук, когда Суворов дернул дверь на себя, входя внутрь.

– А что, ждала кого-то другого? – издевательски выдал и хлопнул дверью, защелкивая замок изнутри. Мощная фигура Суворова заслонила дверь, и я отступила, не зная, как реагировать на его язвительность. Он не был пьян, но что-то в его облике настораживало. Эта неуловимая ярость, сквозящая в рваных движениях сильных рук, когда он стягивал с плеч куртку. Взгляд зацепился за одну деталь, выбивающуюся из общего фона, и я застыла. Костяшки. Они сбиты буквально до мяса, до костей раздроблены, будто Пашка сунул руки в мясорубку и прокрутил.

– Что случилось? – выдохнула, чувствуя, как головокружение подходит и облепляет невесомостью и вцепилась в косяк, не отводя взгляда от рук Суворова.

– Ничего, – ответил, морщась, и я заметила, что пятна от крови на куртке уже запеклись. Чья это? Его? – Проходи Журавлёва, что застыла?

Суворов будто пытался намеренно меня поддеть или вывести из себя, и в любой другой день я смогла бы спустить ему с рук такое, но сейчас, когда узнала новость, мне хотелось, чтобы ни одна сволочь не могла омрачить этот день. И ему не дам портить себе настроение своей кислой миной.

– Ты зачем пришел? – крепче вцепилась в косяк, будто черпая силы из бетонной стены, чтобы быть такой же стойкой.

– Попрощаться, Журавлёва. Сентиментальный стал.

– О чем ты?

Суворов прошел мимо меня в гостиную, нагло задев меня плечом, и я отлипла от стены и зашагала следом с твердым намереньем выслушать его и выпроводить к чертям.

– Я удивлен, что ты не знаешь. Ты же кадровичка. Хотя этим наверно твоя коллега занималась, да?

Молчала, волком глядя на него, скрестила руки на груди впервые теряясь. Как вести себя с ним? Он ведь трезв, а ведет себя как пьяный.

– Перевожусь в Афган.

– Как?…

Ноги ослабли, и я прошла к дивану и рухнула на него, уже не заботясь о впечатлении, которое произвожу. И если я покажусь ему слабой и напуганной, так и есть, пусть думает, что хочет.

– Ой только вот не надо этого всего, Журавлёва. Думаешь я поверю, что ты расстроена?

Вскинула взгляд, впиваясь в равнодушное лицо и поддаваясь искушению хоть как-то выбесить эту сволочь выпалила, не успев обдумать последствия.

– Я беременна, Паш.

Мне удалось, но лишь на мгновение. Пашка моргнул на секунду теряясь, а потом его лицо скривилось в презрительной гримасе, и он отвернулся к окну.

– Ну что ж. Поздравляю. Теперь у тебя появился прекрасный повод женить Марка на себе. Раз раздвинутые ноги не помогли, испробуй это. Думаю, прокатит. И этот мудила наконец отстанет от моей сестры и не испортит ей жизнь.

Подскочила так быстро, будто от выстрела. Рванула к Суворову и с размаху ударила его по щеке так, что его голова дернулась.

– Ты что несешь, причем здесь это? – злость не утихала, и я замахнулась второй раз, но Пашка поймал мое запястье и дернул, заставляя меня с маху врезаться в его грудь и заскулить от острой боли, пронзившей кисть.

– Руки будешь с Марком распускать, при мне комедию не ломай, ясно?

Всхлипнула, сжал запястье и обхватил второе, беря в капкан рук.

– И не реви Журавлёва, я больше не поведусь на твои красивые глазки.

– Ты чудовище! – выплюнула ему в лицо эту фразу и сильнее сжал, совсем не контролируя силу.

– Потому что перестал стелиться перед тобой как последний сопляк? Потому что больше не бегаю за тобой и не ловлю каждое слово? Быстро ты меняешь приоритеты Журавлёва. Впрочем, так же быстро, как прыгаешь из одной постели в другую…

Дернулась, сильнее сжал, а я попыталась ударить, вырвать руки, сделать ему больно, но тщетно. Слезы высохли, решимость стерла их, оставив только яркую вспышку ярости и желание бороться до конца.

Пашка увернулся от удара в пах, потом сжал меня и поднял над землей. Взвизгнула, связанные им руки не позволили хоть как-то защититься от падения, которое могло бы быть, но не произошло. Суворов закинул меня не плечо и вышел из гостиной, а я с замиранием сердца поняла, что он идет в спальню.

Вошел в темное помещение и швырнул меня на кровать, а я не успела сделать вдох, меня придавило огромной тяжестью его тела. Суворов без труда поймал мои запястья и скрутил, а потом рывком выдернул из петель ремень. Тот самый ремень, который так бережно опоясывал мою шею в нашу первую ночь сомкнулся на запястьях до боли и впился в кожу, не позволяя даже пошевелить кистями. Пашка перебросил свободный край ремня через изголовье и натянул, отчего мои руки взметнулись вверх, делая меня еще более беззащитной.

– Пусти! Что ты делаешь? – рвано выдохнула, когда даже с силой дернув ремень не удалось освободиться. Суворов впился хмурым взглядом в мое лицо и ответил раздраженно.

– Зашел попрощаться, сказал же.

Дернул мою кофточку наверх, и чашки бюстгальтера вниз, оголяя грудь, и это небрежное движение было таким отточенным и до отвращения точным, что я снова задергалась не в силах подавить порыв заехать ему по роже.

– Тише, Журавлёва. Запястья натрешь.

Полный ненависти взгляд заставил этого мудака только холодно повести уголком губ и рывком сдернуть с моих бедер джинсы вместе с трусиками до самых щиколоток, а потом стянуть их с одной ноги, небрежно оставив на второй. Попыталась пнуть его, ударить коленом, сжаться, но Суворов уверенно вклинился между моих бедер и склонился к груди. Лизнул сосок, тот предательски затвердел, а я зарычала в ответ на его самодовольную ухмылку.

– Представь, что нас трое, если тебе так будет проще справиться с отвращением.

– Ненавижу тебя, – зашипела, когда Суворов звякнул ширинкой и чуть отвел бедра назад, высвобождая огромный ствол. – Ненавижу, слышишь?

– Да, любимая. Слышу…

Головка скользнула внутрь, растянула, но принять его весь я не смогла, слишком большой. Стало немного больно, и я закусила губу, закрывая глаза, чтобы не видеть Пашку.

– Расслабься, тогда будет не так больно…

Всхлипнула, когда Суворов двинул бедрами, проникая до основания. Стиснул зубы, обхватил мое лицо руками и прижался лбом к моему. Стер со щек слезинки.

– Жизнь сука, – выдохнул и поцеловал, я не ответила лишь заплакала сильнее, а он замедлил темп и прекратил двигаться внутри. – Почему все так, Журавлёва, почему так?

Впился в мое лицо взглядом и в эту секунду я поняла, что со мной рядом снова тот самый Пашка, что ездил к моему брату. Перемена была колоссальной. И отличия огромными.

– Надо было забрать тебя себе в ту самую ночь, когда ты была одна дома. Надо было наплевать на Марка и тогда все не зашло бы так далеко.

– Отпусти… – дернула рукой, но Суворов лишь склонился к моим губам и коснулся их очень легко почти невесомо, и этот жест отдался острой болью в сердце и разорвал к чертям каждую клеточку в моем теле.

Паша медленно толкнулся внутрь, не отрывая губ от моих и как молитву произнес.

– Журавлёва, девочка моя, надо было сделать это еще тогда… – он замер, шепот сорвался на шумный выдох, и я ощутила, как мощное тело содрогнулось и Суворов начал кончать, прижимаясь ко мне так будто хотел слиться. Его тело давило, бедра вжимались в мои, а член пульсировал глубоко внутри и обжигал меня своим жаром, наполнял им до предела, переполнял, стремясь дать то, чего не делал все это время.

Его руки потянулись и ослабили ремень, высвобождая мои кисти, которые я тут же опустила и растерла. Пашка все так же прижимал меня, не позволяя сдвинуться, а я лежала под ним раскрытая и беззащитная и разрывалась между желанием прижаться или заорать чтобы отпустил. Он был груб. Делал больно. И не только физически. Он и словами бил наотмашь, оставляя на теле шрамы.

– Ир… – спокойно, просительно, извиняясь…

– Пошел к черту! – нашла наконец в себе силы оттолкнуть и подняться с постели, чувствуя, как по бедрам течет. – Не приближайся, не смей, слышишь!?

Суворов осекся под моим полным ярости взглядом и замер, а я рванула в ванную, а потом развернулась и ткнула в его сторону пальцем.

– И не смей больше приходить – на порог не пущу! Не смей даже близко подходить, касаться тем более! Убирайся, я видеть тебя не хочу! Никогда больше Суворов!

А потом развернулась и хлопнула дверью ванной, прижимаясь к той спиной. Щелкнула замком и осела на пол, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

В ванной я пробыла больше часа. Сначала никак не удавалось погасить рвущуюся наружу истерику, потом приходила в себя. Стояла под горячим душем и залипала в одну точку.

Жизнь – сука, да Суворов?

Ты не поверил, что ребенок твой, а разубеждать тебя, тварь, я не собираюсь. Может это даже к лучшему, если у малыша не будет такого отца, который как вулкан: долго терпит и молчит, а потом срывается на ни в чем неповинных людях. Сволочь недоверчивая.

Отмылась, закуталась в банный халат и полотенце и вышла, прислушиваясь к тишине в квартире.

Он ушел. Поняла это сразу, потому что атмосфера вокруг больше не давила. Больше не разрывала на части знакомым до боли запахом его одеколона. Теперь в воздухе остался лишь отголосок морской свежести, которую я теперь презирала больше всего на свете.

Прошла к постели и рывком сдернула одеяло, стягивая пододеяльник. Сжечь бы все к чертям, но решила ограничиться стиркой, чтобы этот ненавистный аромат одеколона Суворова не дразнил. Простынь и наволочки полетели в кучу – на пол, и я замерла, когда на ламинат что-то звонко упало.

Разгребла постельное и заметила в складках золотую цепочку Суворова с крестиком. С секунду смотрела на вещь будто это змея и сейчас поползет, а потом наклонилась и подняла, поглаживая образ. Он оставил ее ненамеренно. Скорее всего когда мы боролись, цепочка слетела и потерялась в складках белья.

Сколько помнила, Суворов всегда носил ее, не снимая. И мне нравилась эта деталь в его образе. Ничего вычурного и пафосного, не толстая, но и не тонкая цепочка как раз того размера чтобы выглядеть сдержанно и не потеряться на широкой шее хозяина. И крестик под стать: угловатый без вензелей и кружев, будто сколоченный из прямых досочек, строгих углов и простых форм. Чисто мужской, сдержанный и даже простоватый.

Сжала в ладони золото, выдыхая взволнованно. Он давно ушел? Успею ли передать?

Но это же бред. Отдам Марку, пускай сами разбираются. В понедельник на работе встречу его.

Прошла к прихожей, открыла маленький отдельчик в сумке и сунула туда цепочку.

Последняя ниточка, связывающая меня с Суворовым – передам, и больше не будет необходимости видеться. Может и к лучшему.

Натянула новое постельное и легла на кровать даже не сняв халата. Усталость плотным коконом окутала, и я прикрыла глаза, пытаясь выбросить из головы образ Суворова, но он будто прирос и постоянно маячил перед глазами. Перекошенное ненавистью лицо, плотно сжатые губы, суровость в строгом профиле. И потом. Нежность, неприкрытая искренняя нежность во взгляде, доведенное почти до отчаянья раскаянье, боль от понимания, что совершил.

Ненавижу тебя. Ненавижу, слышишь?

Да, любимая. Слышу…