Глава 29. Пора уходить

Мне удается вернуть детей в дом, плотно закрыть дверь, чтобы ночной холод не пробрался и не потревожил теплый воздух.

Ленни садится неподалеку от камина, а Нинель просится ко мне на руки. Ленни не пускает, но дочь вырывается из его рук и идет ко мне.

Сажусь на пол, обнимаю малышку и говорю как можно проще, понятнее:

— В общем, к нам в дом придут другие дети. Те, у кого нет своего дома. Мы дадим им крышу над головой, и наша семья станет больше. Но…

— Прямо к нам? — глаза Нинель становятся круглыми от удивления.

— Да, — улыбаюсь я. — Но это не просто веселье. Это серьёзное дело, которое потребует от нас больших сил.

Я задумываюсь, как же это правильно назвать. Приют? Убежище? Пока не могу подобрать точное слово.

***

Я не педагог. У меня нет дипломов или специальных знаний. В прошлой жизни я не умела обращаться с детьми — только мечтала о них.

Но есть одно, что у меня есть. Я просто... люблю их. Всей душой.

Но хватит ли одной любви?

Внутри всё сжимается от страха. Но отступать нельзя.

Если я хочу доказать, что я — хорошая мать, мне придётся стать матерью не только для своих кровиночек...

Но и для всех, кого смогу спасти.

***

Пришла пора уходить.

По очереди обнимаю Ленни, потом Нинельку — прижимаю крепко-крепко, вдыхая уютный запах детских волос.

Ловлю себя на мысли, что самое страшное — это отпускать детей куда-то впервые.

У меня сейчас как раз так. Когда Ленни уплыл — не в счет, я об этом даже не знала. И когда Нинельку уговорила убежать — это было спасение.

А сейчас…

… мне нужно идти.

— Пока, — машу рукой, но Ленни решил проводить меня до берега.

Мы шли так неспешно и так спокойно. Лес в утреннем полумраке уже светлел.

Я касаюсь воды — холодная, аж до дрожи. И надо бы взлететь… но никак.

Оглядываюсь на детей, чтобы помахать в последний раз — слезы душат, горло перерезано комом. Малыши уже идут своей дорогой — обратно к дому.

Вздыхаю… шлю им в спины лучики тепла.

Смотрю, как Ленни ведёт сестрёнку — так уверенно, так бережно — и ловлю себя на горькой мысли: быть может, в свои девять лет он уже лучшая опора для неё, чем я, её родная мать.

***

Мои силы покинули меня, и вместо полёта меня ждала бесконечная дорога.

Я плыла в ледяной воде, стуча зубами, потом долго шла пешком и  стерла ноги в кровавые мозоли.

Вся боль превратилась в ярость, которая гнала меня вперёд, не давая остановиться. И я, не меняя оборванного платья, не скрывая запаха речной тины...

… врываюсь к лорду, не сдерживая дыхания:

— Давайте тех, кто вам больше всех мешает!

Лорд выпучил на меня глаза.

Потом, кажется, вспомнил о нашем разговоре и громко цокнул языком.

Вздохнул, и, как я поняла, только ради приличия не выгнал меня из замка. Мои предложения ему уже подзабылись — ему нужны тысячелетиями привычная жизнь.

На все новое — решительно плевать!

— Так что? — говорю напористо, вскидываю бровь, — дадите мне сирот?

— Беспризорников? — ухмыляется он.

— Самых отчаянных.

— Кстати, у меня как раз скопилась партия тех, кого на днях отправляют на рудники.

— На... рудники? — у меня похолодело внутри. — Но это же дети!

Как это возможно??? — бушую про себя.

— Дети? Да. И именно поэтому я не бросил их гнить в подвалах стражи. Они здесь, под крышей, сыты, — делает пренебрежительный жест, — но я не могу содержать их вечно. Государству нужны рабочие руки, понимаешь? — дружески он переходит на «ты», — а они — воры, карманники, поджигатели. Преступники все как один!

Он кивает слуге.

— Приведи.

Смотрит на меня и говорит с усмешкой:

—Точно не передумала?

Внутри подтачивает страх.

Преступники…

Со сложными детьми я не справлюсь.

Я никогда не общалась с детьми из неблагополучных семей. Да даже из благополучных то — и то не особо.

Но… другого выхода у меня нет.

Мои собственные дети…

Перед глазами мелькает испуганное лицо дочки и уверенный взгляд сыночка.

Они верят мне.

Я должна им помочь.

Должна «царю» доказать…

— Вовсе нет, — говорю и вскидываю голову, — ведите. Заберу всех кого дадите.

Лорд щелкает пальцами, кивает страже — и в тронный зал открывается дверь.

***

Их привели и выстроили передо мной, словно… отряд карликовых заключенных на школьной линейке. Мелкие, щуплые лет по восемь-десять, но в лицах нет ничего детского.

Это заставило меня похолодеть.

Руки в кулаках, взгляды исподлобья, на лицах — маска напускного равнодушия, за которой — жестокость животных, готовых на все.

Они не играют в бандитов, преступников.

Волей жизни они ими стали.

— Ну что, берете?

Отказаться — значит потерять доверие “царя”. А мне это нужно больше всего на свете.

Я теперь не одна.

У меня дети.

И я должна сделать все, чтобы им было хорошо.

— Беру, — судорожно улыбаюсь, смотрю на пацанов и нервически командую, — ребята, идем!