Глава 7. Неудача

Не могу на нее смотреть, но понимаю — сейчас не время командовать, я и так уже четко дала понять, кто здесь служанка, а кто — МАТЬ.

Беру подушку после ее рук и якобы оцениваю работу:

— Вот тут непробитый угол, подушка сваляна. Лучше я сама.

Начинаю стелить постель, но на деле глаз не свожу с дочки, она сидит на моей кровати и с интересом смотрит на меня.

— Какая ты сильная, мамааа…

Улыбаюсь крошке.

Хелена истерично дергает плечом  и идет к выходу. У меня где-то там сын! И если малышка хотя бы начнет визжать, если ее куда-то будут тащить, но сынок…

Иду за ней, Нинель беру на руки. Хелена идет по длинному коридору, не свожу глаз с ее спины. Мне бы получше рассмотреть дом, снаружи он большой, но это за счет величины комнат — они просторные, но по количеству — не так-то их и много.

— Ленни! — она негромко зовет сына в одной из комнатушек, но в ответ тишина полная.

Так, уже хорошо.

Прячусь в темный проем непонятного аппендицита коридора — типа выемки — вижу, Хелена вышла и пошла вперед.

Заглядывает в другую комнату и там опять начинает кричать Ленни, но сынишки нигде нет.

На руках дочь, весит немного, но руки уже еле держат.

Опускаю ее на пол:

— Ты сможешь тихо-тихо идти? — говорю ей на ухо, ребенок кивает.

Беру ее за руку и словно два тайных воришки крадемся в собственном доме. Жаль, что я пока не знаю что здесь и где.

Слышу голос домработницы или кто она тут такая… неважно:

— Лееениии! Пора спать!

Вот ведь блин!

За окном день и ладно бы еще малышка, но девятилетнему пацану спать днем не обязательно.

Может, у него дела. Всякие. Разные. Взрослые. Девять лет — это уже серьезный человек.

Заглядываю в комнату, где она только что была и вижу такой лютый мрак, что сердце заходится кровью. Темные одеяла на окнах в роли занавесок, матрасы старые, желтые — из ткани торчит солома, кровати продавленные.

Подскакиваю.

По полу пробежала мышь.

Я бы забрала детей к себе — в свои нормальные условия, в хорошую квартиру, там сделала бы детскую, но…

***

Я бы купила кровать, которую можно приставить ко взрослой. Однажды я чуть не купила уютные бортики…

Еле утащила себя. Била по рукам, шептала «так, стоп. Не беру, не беру, не беру. Лиза, хватит”.

Ноги сами зашли в детский отдел — да что там отдел, целый магазин детский. И, господи-боже-мой, сколько там всего…

***

… но смысл это вспоминать. Того мира уже нет.

Проехали.

Хватит.

Осматриваю комнату еще раз, Нинель тянет меня за руку и тихо шепчет:

— Мааам… Кажется, Ленни сбежал.

***

— Почему ты так думаешь?

— Он говолил…

— Говорил что убежит?

— Неть. Что мы убежим вместе.

— А куда — он говорил?

Качает головой.

Сажусь на корточки, прижимаю малышку к себе и шепчу на ухо:

— Нам надо срочно его найти.

И продолжаю уверенно:

— У меня есть план. Я знаю что делать.

— Плавда?

На самом деле — нифига. Я вообще не знаю как быть, просто понимаю одно — без этих детей нет моей жизни.

— Плавда, — передразниваю, — давай учись говорить “р”.

В голове мелькает что надо бы с дочкой сходить к логопеду — такая привычная, такая спокойная мысль…

И как молотом — Ленни! Где он может быть?

Малышка тянет меня за руку — иду следом, на поводу у крохи. Она подводит к выходу, толкает входную дверь и мы, согнувшись, скорчившись — под окнами своего же дома быстро бежим к воротам.

— Быстлей, — шепчет Нинель.

Подхватываю ее на руки, припераю воротца,  иду куда она указывает пальчиком…

И в башке: а правильная ли я мать? Делаю то, что мне указывает пятилетний ребенок. Но девчонка такая умная, явно не по годам развита.

Пока что я буду слушать ее.

Мы выходим за дом — и мне хочется ахнуть от красоты картины — повсюду простираются зеленые лужайки, заросшие высокой по пояс травой.

— Какая красота…

— Быстлее…

Дочь указывает в сторону обрыва. Послушно подбегаю к нему — а внизу река. Узенькая, такую переплыть — раз плюнуть, наверное, не речка, а крошечный рукав.

Нинель слезает с моих рук, ведет меня круто направо и легко так, привычно, спускается с крутого обрыва, держась за ветки деревьев.

Кое-как, с бьющимся сердцем, иду за ней и понимаю, что Хелена уже, наверное,  рвет и мечет в доме. Нет никого из нашей “неблагополучной” семьи.

Дочь шарит ручками по кустам, бледнеет, садится на корточки и принимается плакать.

— Что такое? Че случилось, — касаюсь ее плеча.

— Лодки нигде неть…

— Какой? Чьей лодки?

— Ленни убежал…

В принципе, это к лучшему. Но ребенок так громко плачет…

— Да тише ты, не дай бог нас услышат.

— Ленни меня блосил…

Пытаюсь ее утешить, но она так горько ревет и причитает:

— Он сейчас в нашем домике один.

— Ты знаешь где... домик?

— Неа. Он обещал меня заблать…

— Он говорил тебе где домик?

— Да, там, — показывает на ту сторону речки.

— А там что, лес?

— Ага.

— А медведей там нет?

— Он говолил там никто не найдет потому что… там все в кустах и делевьях…

Так понимаю, непролазная чаща. Сложно представить, конечно…

Дочь продолжает:

— Он туда носил все…

— Что именно?

— Лазные вещи и говолил как будет готово — меня забелет, —  она принимается плакать, — но он меня блосил…

— Не бросил. Я с тобой!

— А ты… ты опять уйдешь.

— Куда?

— Ты в плошлый лаз говолила и потом опять много спала… больше не выходила на улицу…

Малышка плачет так неугомонно, что мне ничего не остается делать, как обнять, подхватить на руки и крепко к себе прижать.

— Ччч… Я … все теперь хорошо! Вот я! Видишь! И не сплю вовсе!

Пытаюсь вылезти с ней на руках — туда, наверх, но обрыв такой крутой, осыпающийся.

Нинель сладко обхватила ручками мою шею, ее дыхание теплое и ровное, сладенько греет мне щеку. Она доверяет мне, ее доверие — тяжелый и хрупкий груз.

А вот Ленни решил действовать сам и это правильно для подростка. Но мне как маме... боже, как же это тяжело.

Как же это сложно видеть, когда твои дети взрослеют и делают сами серьезные шаги.

Таааак…

Надо сосредоточиться. Смотрю на стену из земли перед глазами. Ищу опору, ногой ступаю в ямку, небольшую выемку в грунте.

Тааак… вроде держится.

Переношу вес.

Теперь дальше, чуть выше, нахожу маленький выступ, следок от какого-то зверька.

Еще чуть-чуть… Протягиваю свободную руку, пальцы впиваются в шершавую ветку, торчащую из склона. Она трещит, но держит.

Уже вижу верхушку обрыва, до нее рукой подать. Вот она, трава на краю, такая близкая. Мысленно уже цепляюсь за нее, чувствую, как мышцы спины и плеча напрягаются для последнего рывка…

— Аааайй…

И детский визг:

— АААа….. МАААМААА…

Земля под ногой обманывает… Небольшой выступ, казавшийся надежным, с грохотом обваливается. Ветка в руке с хрустом ломается, оставляя в ладони жалкие щепки.

Мир опрокидывается. Небо и земля меняются местами в ослепительной мельнице зелени и рыжего грунта.

Сильнее прижимаю Нинель к груди, пытаюсь заключить ее в кокон из своих рук, заслонить собой, укрыть от…

… мы катимся кубарем, закрываю малышке голову рукой, сама жмурюсь…

… наконец, бешеное движение останавливается.

Башка кружится, воздух кажется фиолетовым от бешеных точек из-за головокружения. В горле спирает от удара, дышать больно.

Открываю глаза.

Боже, мои руки в крови.

Резко переворачиваюсь на бок, сердце колотится. Нинель лежит рядом, на боку, вся в пыли, ее светлые волосы испачканы землей. Из крошечной царапины на лбу проступает алая капелька…

Малышка не плачет, тянется рукой ко лбу. Смотрит на меня, личико в грязи, по щечке размазана кровь.

— Подожди… не трогай…

Отдышиваюсь, убираю ее ручки от лица:

— Я сейчас сделаю…

Сейчас я все… отмоюсь, отмою малышку, протру личико водой…

Встаю на дрожащих ногах, иду шажок к реке и останавливаюсь от жуткого окрика противным ледяным голосом:

— Ах вот вы где!

Словно пулей в спину. От ужаса не могу даже поднять голову. И тут же слышу второй — совсем чужой незнакомый голос:

— Детей надо забрать прямо сейчас.