Глава 69. Никому не причинишь...

Голос знакомый, тихий, но уверенный.

Кто это?

Рассудок уже наполовину отключен от страха и паники.

Кто же, кто?

Хелена не отнимает нож, продолжает им сдавливать мое уже раненое горло. Но взгляд все же злобно переводит в сторону.

…

В десяти шагах замер Алехандро…

Алехандро???

Не может быть!!

Да, это он. Сомнений быть не может. Значит, зашевелилась все-таки совесть…

В его руках арбалет, острие болта направлено прямо в цель — в лицо Хелены. Тетива натянута до предела…

— Брось нож, Хелена, — его голос звучит холодно и ровно. — Или…

…

Резкий щелчок, свист в воздухе — в сантиметре от лежащего Альфреда — рядом с виском — в землю впивается болт.

…

— Он и так уже мёртв, — мрачно констатирует Гай.

— Чтобы наверняка, — не моргнув глазом, парирует Алехандро, его палец снова на спуске. — Последнее предупреждение, Хелена. Брось нож. Сейчас.

Его взгляд, полный решимости, говоритчетко: следующая стрела будет не в землю, а Хелене в висок.

Выдохнув, она бросает нож и поднимает руки в жесте “сдаюсь”.

Судорожно дышу.

Торопливо сажусь.

Смотрю.

Потираю ужаленную лезвием шею, на пальцах остается едва заметная кровь.

Вздыхаю, дышу.

Хелена до крови закусывает губу…

Алехандро замечает ее ярость и тут же дает новый приказ:

— Связать ее, — приказывает, не опуская арбалет.

Стража движется к ней, но первыми оказываются дети. Яна, Алиска и Лекс бросаются хватают ее за руки-за ноги.

Стража связывает.

Ее же стража, которая с ней же пришла.

Хочется сказать, что все в этой жизни — честно и добро все же побеждает….

Но мне не до того, ко мне подбегают дети. Ленни.. Нинелька… обнимаю сразу двоих…

— Нинель! Золото мое!

Ленни чисто по-мужски — молча, но все же по-детски судорожно плачет.

До нас доносится довольный голосок Аглаи:

— Вот так, тётя Хелена, — шепчет, приговаривает, помогая завязывать последний узел. — Теперь ты больше никому не причинишь зло.

***

Хелена не сопротивляется. Стоит, опустив голову, по её щекам ползут слезы бессильной злобы.

Она всхлипывает и смотрит на детей исподлобья —смотрит злобно, с ненавистью. Её сковали те, кого она считала слабыми и беззащитными.

С кем она не считалась.

Кого видела лишь помехой на пути.

Чьи слёзы и страх были для неё просто досадной мелочью.

А теперь эти «слабые» — держут ее за руки-за ноги.

Сковали!

И в этом видна самая настоящая на свете справедливость.

Она больше не сможет причинить им боль.

***

Нинель буквально врезается в мои объятия, тонкие ручонки впиваются в шею, а всё её маленькое тельце дрожит, словно листок на ветру.

Прижимаю её к себе, целую в макушку, в виски, шепчу бессвязные слова утешения, чувствуя, как по моим щекам сами текут слёзы облегчения.

Ленни усаживается рядом со мной.

В его глазах — целая буря: и гордость за свой поступок, и остатки дикого страха, и какая-то новая, взрослая серьёзность, и в то же время — неуверенность.

Он только что был героем, а сейчас снова стал маленьким мальчиком, который хочет к маме.

— Ленни, —обнимаю его, не отпуская Нинель.

Я обнимаю их двоих — дочь, прижавшуюся с одной стороны, и сына, который, стараясь быть сильным, судорожно глотает слёзы и прячет лицо у меня в плече.

Чувствую напряжение в его спине и нежно глажу его по волосам.

— Всё кончилось, — шепчу я, целуя его в висок. — Всё хорошо. Ты был таким смелым.

Он только сильнее сжимает кулаки на моей спине, и его тихое

«Я знал, что ты придёшь»

— самые ценные для меня слова.

…

Мы сидим на земле, я их глажу и постепенно дрожь в их маленьких телах утихает, сменяясь спокойной, ровной усталостью.

Теперь можно сказать уверенно — самое страшное позади.