Глава 1

Я вынырнула из темноты в чужеродное белое пространство, такое яркое, что пришлось зажмуриться изо всех сил. Вслед за светом пришла боль. Ужасная, разящая, тяжёлая головная боль. Невозможно молчать, когда испытываешь такое, и я разомкнула губы, готовая кричать, но услышала только слабый хрип.

Моё сипение переросло в стон, стон возрос до вопля, и вот я закричала, держась за голову, цепляясь за волосы; меня кто-то схватил за запястья, и я услышала через толщу затопившей меня боли:

— Госпожа, отпустите! Отпустите свои волосы, вы их вырвете!

Не имеет значения. Ничто не имеет значения, когда тебе так больно!

Перед глазами пронеслись последние мгновения, которые я запомнила: больница, запах подступающей смерти, удушающий кашель, отчаянный писк аппаратов. Суета медсестёр, крик врача: «кто принёс сюда цветы?!»

И яд, растекающийся по венам, по жилам, по моей истерзанной душе. Кто принёс лилии, на которые у меня сильнейшая аллергия? Кто принёс красивый, смертоносный белый яд на тонких стеблях, человеку, умирающему от рака, находящемуся на грани жизни и смерти?

Красивая улыбчивая девушка с моим кольцом на пальце. Любовница… моего мужа.

Как же больно. Я уже не кричала, а выла и всхлипывала. Теперь болела не голова, а сердце. Из глаз градом катились слёзы, и их тепло грело щёки, чтобы потом обжечь холодом. Я выжила, но я уничтожена. Мне скоро умирать, лёжа в паллиативном отделении, но раньше я хотя бы могла представить, что ухожу кем-то любимая.

— Госпожа, что с вами? Вам больно? О святые небеса! Помогите девочке…

Я плакала, как ребёнок. Постаревшая за один год, превратившаяся из тридцатилетней женщины в живую мумию, изрытую раковыми метастазами, я забыла, как надо плакать — но теперь могла выплакать всю боль от и до. Голова больше не болела, но как же мне было жаль себя, я не могла остановиться.

Мне было всё равно, что подумают окружающие. Скоро меня не станет, и обо мне будет напоминать только надгробный камень и папка в архивах больницы, так что какая разница, если я выставлю себя истеричкой перед врачами, медсёстрами и этой женщиной?..

Которая… меня обнимала?

Я запоздало поняла, что медсёстры так не делают. Или она новенькая и очень впечатлительная? Может, её так сильно напугали мои крики и плач, что медицинская хладнокровность ей отказала?

Большие тёплые ладони гладили меня по волосам. Она что-то говорила, когда я кричала, но тогда мне всё казалось ерундой, в ушах звенело от боли. А теперь я понимаю, что это в самом деле была какая-то ерунда. Какая я ей госпожа? Или девочка? Она точно не медсестра!

Я отчаянно шмыгала носом, пытаясь отдышаться, и открыла глаза. Тёплый жёлтый свет сначала залил всё вокруг, как бывает, когда слишком привыкаешь к темноте. Вытирая глаза, я смаргивала слёзы, душевная боль отошла на второй план, пока на первый вышло недоумение.

Это… комната?

— Вы успокоились? Что с вами было, милая госпожа? — ласково, как ребёнка, спросила женщина, и я повернулась к ней, всё ещё находясь в её объятиях. Свет ещё слепил, но, проморгавшись, я увидела перед собой круглое доброе лицо женщины. Она смотрела очень встревоженно, нахмурив брови, а потом отпустила меня и быстро заправила под свой голубой чепец выбившиеся пряди волос.

Слегка ошалев, я решила, что она выглядит прямо как какая-нибудь английская няня из девятнадцатого века.

— Госпожа, вы меня слышите? — она прижала ладонь к моей щеке, потом ко лбу, и я дёрнулась назад от прикосновения. Это получилось само по себе — я просто не могла давать себя спокойно трогать какой-то незнакомой женщине в странном наряде в неизвестном месте, не понимая, что здесь происходит! Но на моё движение женщина только больше нахмурилась и теперь нервно комкала ажурный воротник старомодного платья.

— Нет, с вами явно что-то не так! Неужто случившееся накануне до сих пор вас гложет? А после визита вашей подруги казалось, что вы успокоились! Я попрошу вашего дядюшку вызвать лекаря. Вы, должно быть, весь дом всполошили, сейчас будут спрашивать о вас… что же мне теперь им отвечать?.. — она встала и отошла от меня, уходя и обеспокоенно ворча при этом: — Вы же и сами не говорите, что случилось, ни тогда, ни сейчас, а как ваша покорная слуга может угадать, ведь я не лекарь и не знахарка, да и не провидица… Ах если бы бездарному можно было узнать, что на уме другого, только заглянув ему в глаза… — с этими словами она вышла за дверь, судя на вид из толстого тяжёлого дерева, и закрыла её за собой.

Стоило щелчку затвора поставить точку в её странном монологе, я вскочила, но потом рухнула обратно на кровать, как подкошенная. Голова резко и сильно закружилась, слабость подогнула мне колени. Да уж, эти ощущения мне знакомы — я давно уже не могла встать без посторонней помощи… ощущения знакомые, а вот всё остальное — нет.

При одном взгляде на эту комнату напрашивалось слово: детская. Нежные цветочные обои, розовый шёлковый балдахин вокруг кровати, бежевый ковёр и ажурная резьба по дереву на всей мебели. Что за ерунда… мне это снится? Я только что потеряла сознание в больнице, а открыла глаза уже здесь, однако вряд ли кто-то перенёс бы меня сюда из отделения умирающих…

Но почему всё такое настоящее? И разве во сне бывают такие чёткие, более-менее логичные последовательности событий? Эта… нянечка должна была, например, взять и превратиться в летучую мышь и улететь через окно. А я бы подумала: какая обыденность, она всегда так делает. До свидания, мышка в чепчике!

Вот это точно было бы сном — бред под маской рутины. А сейчас…

Я слишком реально ощущала длинный ворс мягкого ковра. Чувствовала запах постельного белья — лёгкий аромат лимона и мыла. И занавески на окне так ясно колышутся на ветру под солнцем…

Если это сон, то весьма приятный, что уж говорить. Однозначно лучше больничной палаты на пятерых человек, таких же безнадёжных, как я. Только вот ту боль ещё раз испытывать не хочется…

Я усилием воли подняла себя с кровати ещё раз. Колени подгибались, но я заставила себя сделать несколько шагов и внимательно огляделась. Шкаф, стол с креслом, белые вязаные салфетки на столешнице и тумбе, платья, висящие на вешалке. Посмотрев на розовое платье с рюшами, я слегка дезориентировалась. Не потому, что оно не соответствует никаким стандартам стиля… хотя это тоже. А потому, что меня как будто вытянуло из тела, и я стала видеть всё со стороны.

А следом пришли видения.

Лёгкая инструментальная музыка, многоголосый гул гостей. Большой зал отражает стенами и мраморным полом сотни огней, висящих как будто прямо в воздухе. Женщины в кринолиновых платьях ходят под руки с кавалерами или подружками.

— А где виновник торжества? — спрашивает одна, обмахиваясь пышным веером.

— Я его где-то здесь видела. Этот красавчик развлекается с той рыженькой бестией. Помнишь её?

Женщина с веером прячет усмешку за веером и тянет:

— Как же не помнить Маришу! Разве может кто-то ещё быть настолько уверенной в том, что окольцует сына главного дракона? Жаль эту девчонку!

Барышни смеются, ехидно щуря глаза. Я следую за ними, озираясь, и тут замечаю её…

Девушка в этом розовом нелепии с бантиками и оборками, которое я увидела в комнате, медленно движется вдоль стены, как будто пытаясь быть незаметной, но платье безобразного кричащего цвета выдаёт её присутствие всем и каждому. Проходящие мимо дамочки сдержанно фыркают, глядя на её одежду и странную причёску, похожую на высокий напудренный парик.

Девушка… нет, девочка — она вряд ли старше восемнадцати — упрямо глядит в пол, её губы дрожат, как будто она хочет что-то сказать насмехавшимся над ней дамам, но молчит. Она идёт к столу, накрытому белоснежной скатертью, — наверное, чтобы взять бокал вина и немного отвлечься. Однако за шаг от цели из ниоткуда вылетает хохочущий парень, за которым бежит такая же весёлая девица, и сбивает девочку с ног. Она рефлекторно хватается за скатерть, и мне хочется крикнуть: нет! Потому что это фатальная ошибка…

Бокалы со звоном падают прямо на неё, некоторые разбиваются, встречаясь с полом. Девушка оказывается с ног до головы облита красным пахучим вином. Её платье безнадёжно испачкано, и розовый цвет с пятнами красного смотрится до безумия нелепо. Меня обжигает стыдом, словно это я упаа у всех на глазах. Рядом кто-то начинает смеяться, девочка делает неловкую попытку встать, но поскальзывается на луже, и я уже чувствую, как ей будет больно, когда она упадёт…

Но виновник события, тот парень, ловит её за руку и крепко держится на ногах, что позволяет удержаться и ей.

И что-то происходит. Яркая вспышка на миг ослепляет всех, а потом я вижу, как на их запястьях появляются горящие золотые браслеты. Но эти светящиеся браслеты как будто… вытатуированы на самой коже.

Девочка поднимает глаза, в них загорается огонёк надежды. Но как только она видит лицо парня, она мгновенно отшатывается от него, чудом не упав ещё раз.

Тот пару секунд смотрит на свою ладонь. А потом встряхивает рукой, как будто испачкался.

Я не знаю, что происходит, но моё сердце отчего-то падает, когда я это вижу.

— Как не повезло, — говорит молодой человек в наступившей гробовой тишине. Никто не шевелится. Будто боятся. — Мариша, извини за это недоразумение. — Он притягивает к себе за талию ту девушку, которая за ним бежала парой мгновений раньше. — Сделаем вид, что этого не случилось, да?.. как там тебя? — обращается он к девочке, которую сбил с ног. — Уж извини, но моя истинная должна хотя бы выглядеть прилично. Ты несколько не дотягиваешь. И вино тут ни при чём, кстати.

Хорошенькая Мариша прижимает тонкие пальцы к губам, но не может сдержать смешок. А глаза девочки в розовом сперва наполняются ужасом, затем болью, и под конец — слезами.

У меня самой сжимается сердце, когда я это вижу. Какая отвратительная сцена… Лицо Мариши напомнило мне улыбающуюся девушку, принёсшую мне букет лилий. Девушку, которая на пару с моим мужем крутилась роман у меня под носом, не испытывая ни капли угрызений совести. Понимая, что этот паршивец только что растоптал девочке в розовом сердце при десятках прячущих своё злое наслаждение людях, я восклицаю:

— Какой же урод! Как ты смеешь вести себя так с ней?!

Но меня никто не слышит. Я хочу влепить ему пощёчину, но моя рука проходит сквозь его лицо.

Я моргаю, глядя на своё запястье, и понимаю, что на нём горит золотая метка. А потом опускаю глаза вниз и вижу облитое вином розовое платье.

И понимаю, что эта девочка — это я.

Резко реальность вернулась, меня как будто втянуло обратно в тело, и вот я снова стояла в комнате, глядя на вешалку с теперь уже чистым платьем прямиком из видения.

Сердце заполошно билось, а щёки горели огнём. Вот и бред под маской рутины, да? Это точно сон! Потому что зеркало рядом с вешалкой отражало не меня, тридцатилетнюю больную женщину, похожую на оживший труп, а юную, красивую, хоть и заплаканную девушку лет восемнадцати. Светлые волосы крупными волнами спускались до самой талии, большие серые глаза сверкали невыплаканными слезами. У неё — у меня? — пухлые розовые губы, румяные щёки. Наверное, это не зеркало, а картинка или экран. Такого просто не могло быть!

— Что это за?.. — выдохнула я, и голос тоже был не мой! Тонкий, нежный девичий голосок. Нет, где мой хриплый голос, взывающий из преисподней? В конце концов, какой ещё может быть голос у человека, прожившего полгода на искусственной вентиляции лёгких?

Я приблизилась к зеркалу и коснулась его, не веря, что это происходит со мной.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату снова вошла женщина в чепце и платье с ажурным воротом.

— Госпожа, я распорядилась о лекаре, он придёт к вечеру. Никак вы уже встали?

Она подошла ко мне, вглядываясь в лицо. У неё веснушки и добрый взгляд, отметила я. Возникло странное ощущение, будто я жила здесь много лет, просто ничего не помню. Но ведь у меня была и другая жизнь?..

Это какое-то переселение душ?

Параллельный мир?

Я умерла в той жизни и меня перебросило сюда?

— Ваша голова больше не болит? — заботливо спросила она.

— Я, — в горле у меня пересыхает, ладони начинают нервно потеть, — я ничего не помню…

— Что?

Женщина меняется в лице, берёт меня за руки и ведёт к кровати.

— О чём вы, госпожа? Чего вы не помните?

Я не знала, что могу говорить ей, а чего нет. Поэтому помолчав секунду, выдала безопасную полуправду:

— Я не помню, почему заболела голова. Я просто очнулась, и было так больно…

— Ох, девочка моя, — она притянула меня в тёплые объятия. Такие большие тёплые руки, и вся она была большая и тёплая, что я как-то быстро успокоилась на её груди. — Наверно, это нервы… После бала у господина главного дракона вы были сама не своя. Так мне и не рассказали, что произошло, но наверное, что-то нехорошее… ведь вы так много плакали… а вчера весь день беспробудно проспали, только под вечер смогли с подругой повидаться. У всякого голова заболит, а в вашем положении у вас и сил мало…

Что? В каком положении? Только не говорите, что я ещё и беременна здесь! И… она сказала «дракон»?

— И всё же ваш дядя зря у вас силы забирает, вы же всё-таки боевая магиня, вот и не выдерживает организм. В таком положении у кого захочешь от малейшей боли рассудок помутится!

В этот момент все шаблоны треснули и сломались. Всё. Это сон и точка. Какая к чёрту боевая магиня?! Кто забирает силы и зачем?!

Ну хоть не беременна, спасибо и на том!

— Я бы хотела побыть одна, — мягко отодвинув женщину (как же её зовут?), я отсела чуть-чуть подальше.

— Хорошо, госпожа, — вздохнула няня в чепчике и встала, расправляя платье. — К вечеру будьте готовы встретить лекаря.

Я кивнула, хоть внутри и бушевала паника. Лучше бы это была простая и понятная Англия девятнадцатого века! Драконы и магини? Видимо, я угодила в какой-то неудачный фэнтезийный сюжет!

Когда она вышла, я вскочила и стала наворачивать круги по комнате. Яростные шаги заглушал толстый ковёр, подол платья путался в ногах.

Судя по всему, это не сон, сны не бывают такими реальными. По крайней мере у меня. Может быть, я умираю, и это галлюцинация, которую мозг выдал перед смертью? Что-то слишком долгая галлюцинация!

А если я уже умерла? И попала сюда? Ну да, как в книжках. Отчего-то отметать этот вариант было труднее всего, ведь у меня нет ни одного аргумента против. Я не могу точно сказать, что душа не существует, и я не могу знать, что не существует других миров. Да-да, с главными и не главными драконами, магессами, магинями, магичками и кем-нибудь ещё.

Меня пробрал мандраж. Если я перенеслась… перелетела… переродилась… в общем, оказалась в теле этой девочки, то где она сама?

Господи, неужели я выгнала её из тела, и теперь её душа где-то летает, как бездомная?

Считается ли такое… преступлением в магических мирах? Вдруг этот лекарь поймёт, что я нагло заняла место этой девочки и по сути убила её? Посадят ли меня в магическую тюрьму? Хорошо, что я не сказала этой женщине ничего!

Уголки губ неконтролируемо задрожали, а в глазах собрались слёзы.

Как же страшно! Я ничего не понимаю и вообще не знаю, что теперь делать!

Так, стоп.

Я крепко зажмурилась, успокаивая себя глубоким дыханием.

Вероятно, в том мире, откуда я пришла, моё тело мертво. Или в коме. В любом случае, даже если там тело живо, оно проживёт от силы неделю. Я чувствовала подступающую смерть, когда была там, и знала, что вот-вот меня не станет.

Следовательно, если меня выгонят из этого тела, я умру окончательно и бесповоротно… просто исчезну.

Одна мысль о том, что я чудом ускользнула от цепкой паутины смерти, обдала меня животным страхом. Я едва не перестала существовать. Не было бы ничего — ни меня, ни моих ощущений, я бы не могла слышать, видеть, чувствовать, мыслить. Там… пустота.

Я даже не могу представить эту пустоту. Потому что там нечего представлять!

И я не хочу умирать! Не хочу знать, что там за гранью. Я не хочу туда!

Как бы человек ни храбрился перед неизбежностью, а страх смерти и желание жить заложено в нём природой, вшито в самые глубокие слои подсознания, записано в генах и остаётся на всю жизнь с первого и до последнего удара сердца. Я просто хочу остаться. Можно ли мне остаться?

Эта мысль всё-таки заставила меня расплакаться.

Мне бесконечно жаль эту девочку, которая столкнулась с тем, с чем должна была столкнуться я. Я буду жить с этим бременем, виной и скорбью… но хотя бы буду жить…

Я вытерла слёзы и снова взглянула в зеркало, останавливаясь. Это тело, это лицо, этот голос. Они будут всегда напоминать мне, что я заняла чужое место, отняла чужой шанс на жизнь.

Чувствуя отчаянное желание немного отвлечься, я осмотрелась и подошла к столу. На хлопковой салфетке лежали книги по рукоделию, корзина с мотками пряжи и прямыми спицами. Рядом покоилась подушечка с иглами и булавками самых разных размеров. А чуть дальше, укрытый вязаным кремовым полотном, лежал дневник на замочке.

Я шмыгнула носом, взглянула в окно. Солнце ещё высоко, и судя по нему, до вечера есть несколько часов.

Сев за стол, я удивилась, когда руки сами потянулись под стол и отыскали ключ, прикреплённый к столешнице снизу. Наверное, это мышечная память. Хозяйка этого тела часто так делала, и это дошло до автоматизма.

Маленький ключик идеально подходил к замочку на дневнике. Я несколько поколебалась, но решила, что мне жизненно необходима информация. И открыла дневник.

*

Солнце клонилось к закату, когда я дошла до конца записей. Ровные рукописные строчки прерывались, оставляя только чистые кремовые листы.

Заперев дневник и отложив его, я спрятала ключ и погрузилась в размышления.

Жизнь у моей предшественницы была не сахар, и хоть по написанному это было трудно понять, самые яркие и болезненные моменты вспыхивали в моём сознании, как то видение бала. Поэтому я могла прочувствовать каждое такое событие… и душой искренне жалела бедняжку.

Получается, теперь меня зовут Эмилия Сансат. Так представилась в самом начале дневника эта девочка, ведя его в стиле «мой дорогой дневник, сегодня я…»

Этот наивный, детский стиль тронул меня. Всё то, что происходило с девочкой, явно не подходило такому нежному созданию. Она лишилась матери в раннем младенчестве, и её вскормила няня — та самая женщина в чепчике, её звали Лорель. Следом за матерью ушёл отец — без вести пропал, скорее всего, погиб, но его тело так и не было найдено.

Лорель очень любила девочку, но няня — по сути прислуга, и не может противостоять воле того, кто её нанял, а нанял её дядя Эмилии — жестокий и, откровенно говоря, противный мужчина по имени Андор, дядя по маминой линии. Он проявил великодушие и взял племянницу к себе, но позже оказалось, что ему вовсе не хотелось просто пригреть сироту и безвозмездно вырастить несчастную девочку.

Как упомянула Лорель, Эмилия была боевым магом по природе, это был первый поток её магии. В этом мире у каждого человека по два магических потока, первый открывается почти сразу после рождения, а второй — на пятнадцатилетие. Эмилии было уже восемнадцать, но второй поток так и не проявил себя. И она справедливо полагала в своих записях, что дело в кулоне, через который дядя забирал её силы.

Я вспомнила тот разговор с дядей, который увидела одновременно своими глазами взрослой женщины и глазами Эмилии, наполненными детской наивностью.

— Эмилия, тебе уже десять лет, верно?

Эмилия робко кивает, хотя на самом деле ей девять, а десять исполнится только через полгода. Она просто испытывает затаённый страх перед грузной фигурой дяди и его тяжёлыми квадратными кулаками, и не хочет ни поправлять его, ни перечить ему.

— Через некоторое время к нам начнут приходить и свататься к тебе. Ты красивая девочка, — меня пробирает дрожь при этих словах, и Эмилию тоже, но она пытается это скрыть и опускает голову. — И я думаю, что тебе надо сохранить свою утончённость. А боевая магия… она грубая, требует постоянных тренировок… где ты будешь бить и тебя будут бить. Понимаешь?

Эмилия кивает.

— И среди девушек нормально в таком случае отказываться от своей магии. Видишь ли, никакому господину не захочется, чтобы его жена была мускулистой, словно мужчина. Или могла победить его в поединке. Ты понимаешь?

Эмилия прячет дрожащие пальцы за спину. Ей некомфортно и неловко слушать дядю, но она не может произнести ни слова и просто кивает.

Я же чувствую каждый виток манипуляции и проникаюсь отвращением к этому человеку.

Из остальных воспоминаний Эмилии я могу понять, что были и другие девочки с подобной магией, и никто из них не отказывался ни от тренировок, ни, тем более, от своей природы. Наоборот, магиня в семье была гордостью, а боевая магиня даже могла обеспечивать свою семью, пока не выйдет замуж. Он просто лжёт.

— Итак, раз тебе всё понятно, я хочу предложить тебе это, — он достаёт из шкафчика бархатную длинную коробочку, движением руки снимает запирающее заклинание и открывает её. На подушечке лежит кулон с цепочкой, чёрный круглый камень, и от его вида мы с Эмилией вздрагиваем вместе. — С помощью этого артефакта мы остановим развитие твоей грубой магии, и ты сможешь уделить больше времени этикету, танцам, вышивке… и прочим милым женским занятиям. Ты согласна?

Я бы отдала всё, чтобы остановить её. Но бедная девятилетняя девочка думает, что дядя знает лучше, что может быть он прав, что он принял её в семью, и поэтому надо его слушаться, даже если совсем не хочется.

И Эмилия кивает в четвёртый раз и делает шаг ему навстречу.

— Умница, — говорит дядя и надевает ей кулон на шею. Где-то внутри тела, в грудной клетке, образуется тёмная воронка, по венам словно растекается холодная пустота, прямо как в последние мгновения моей прошлой жизни… и я понимаю, что Эмилия теряет магию.

Кулон на шее дяди холодно светится в ответ, и его губы разъезжаются в улыбке.

Вынырнув из воспоминаний, я задумчиво прикоснулась к цепочке на шее. Холодный металл никогда не грелся на коже, наоборот, всегда отнимал тепло. Эта вещица, скорее всего, мешала Эмилии открыть второй поток и делала её очень хрупкой — как физически, так и ментально. Якобы заботясь о ней, дядя по сути её изувечил, но при этом сам становился сильнее, ведь его собственная боевая магия росла благодаря Эмилии.

Более того, Эмилия не сказала ему, что ей было всего лишь девять на тот момент. Возможно, действие кулона не было бы таким разрушительным, если бы она надела его в десять лет, как он и планировал.

Я вздохнула, чувствуя горечь на языке. Как же противно, что некоторым людям ничего не стоит разрушить жизнь ребёнка в угоду своим желаниям! В груди поднялось негодование, на которое прежняя Эмилия не была способна. Но теперь здесь я, и я перехитрю этого мерзкого старого прохиндея!

В дверь постучались, и я спрятала кулон и выпрямилась.

Лорель заглянула и сказала:

— Госпожа, лекарь прибыл. Я могу впустить его?

— Да, — ответила я слабым голосом, всем видом показывая, что мне плохо. Лорель обеспокоенно оглядела меня, а потом раскрыла дверь пошире и впустила высокого и худого мужчину с сединой на висках и маленькими круглыми очками на носу. Он слегка горбился, а поклонившись, совсем согнулся пополам. Вглядевшись в его лицо, я не ощутила узнавания, не увидела никаких воспоминаний.

— Господин Вереск сегодня пришёл вместо своего подмастерья, который обычно к нам приходит, — заметив мой изучающий взгляд, объяснила Лорель. — Девочка моя, нам очень повезло, что господин старший лекарь сегодня смог зайти! Я уверена, он нам поможет! — Она почтительно склонила голову и шагнула назад, и Вереск, заметив это, махнул рукой:

— Госпожа Янир, пожалуйста, не надо лестных слов и лишних расшаркиваний, вы же знаете, я всегда рад вас увидеть.

Я быстро глянула на няню и заметила, как у той покраснели щёки, а потом она отвернулась, комкая воротничок.

— Ну как же… у вас, наверно, много работы, и я так благодарна, как же не благодарить…

— Лорель, сядьте, пожалуйста, вот тут рядом и расскажите, что случилось с вашей подопечной, — он не дослушал и указал ей на стульчик сбоку от стола. Сам он, не особо заботясь о том, как выглядит, сел прямо на подоконник. Я во все глаза уставилась на этого своеобразного мужчину.

Лорель торопливо присела и, пряча глаза, стала перечислять то, что случилось. Бал, нервное потрясение, головная боль и крики. К концу рассказа она снова была полна тревоги и едва не плакала:

— Я никогда не видела, чтобы госпожа так кричала! Она чуть не вырвала себе волосы, так ей было больно! О небеса, у меня чуть не остановилось сердце…

— Всё будет хорошо, госпожа Янир, — буднично сказал врач, как будто каждый день успокаивал такие истерики. — Я приступлю к осмотру. Госпожа Сансат? Могу я задействовать магию?

Я моргнула. Ему требовалось разрешение? Это формальность или он действительно ничего не мог сделать без согласия?

Я легко кивнула, и тут меня прошиб пот.

А что он увидит, когда начнёт осмотр? Вдруг он сразу поймёт, что я не Эмилия?!

Но в глазах лекаря уже загорались изумрудные огни…

— Подождите! — я в панике выкрикнула, не зная, что делать.

Господин Вереск заморгал, и зелёный огонь в его зрачках погас. Он озадаченно спросил: — Что такое?

— Я… — мне надо придумать правдоподобную ложь! — Я забыла вам ещё кое-что рассказать!

Я быстро глянула на няню, та с поднятыми бровями смотрела на меня. Насколько я понимаю, Эмилия ей не говорила о том, что на балу она встретила свою истинную пару… мужчину, предназначенного ей судьбой. И сейчас на мне было платье с длинными рукавами — полагаю, не просто так. Эмилия скрывала это ото всех.

— Я должна признаться… — в первую очередь признаться Лорель, но я не стала это уточнять. — На балу… случилось кое-что…

Няня в ужасе закрыла рот рукой.

— О небеса, с вами кто-то что-то сделал?! — вскричала она и вскочила на ноги.

— Милая Лорель, девочка сейчас договорит, — невозмутимо обратился к ней врач, и няня тут же стала тише воды и ниже травы.

— Я встретила одного человека… и вот, — я подняла рукав, скрывающий левое запястье. Золотая полоса тускло блестела на коже, напоминая о позоре, пережитом на балу. Я прикрыла глаза, не в силах смотреть на метку.

— О-о, — заинтересованно протянул господин Вереск и приблизился, поправляя очки, чтобы рассмотреть метку повнимательнее. — Молодой человек, назначенный вам истинным супругом, не ответил взаимностью?

Я онемела от его прямолинейности, а Лорель уже хотела возмущённо осудить его, но я просто сказала:

— Да.

Врач хмыкнул и отошёл.

— Что ж, значит, он слишком глуп, чтобы быть достойным. Не печальтесь, госпожа. Иногда свою судьбу надо строить самим.

Он лукаво улыбнулся и скользнул взглядом по Лорель, отходя обратно к подоконнику. А у меня на душе так… посветлело от его слов. И словно гора с плеч свалилась.

Верно, я ведь и сама увидела, что тот парень был подонком. Да от таких надо бежать, роняя тапочки! Можно сказать, что повезло, раз он решил самоустраниться и не делать хорошей девочке проблем!

Видя мою улыбку, Лорель заморгала, а потом тайком утёрла слёзы и шмыгнула носом.

— В конце концов, вы можете стать прекрасной магиней и не нуждаться в брачных узах, пока сами этого не захотите, — он развернулся, сел на подоконник и пытливо вгляделся в моё лицо. Я ощутила подвох. — Да?

Он понял, что у меня нет магии?

— К сожалению, — начала я, отслеживая его реакцию, и он кивнул, чтобы я продолжала, — я не смогу стать магиней.

— Почему? — просто спросил он.

Он пытается понять, куда моя магия исчезает. И делает это так, будто на самом деле его это не очень интересует.

Так делают люди, которые спрашивают не просто так, которые получают информацию и потом пользуются ей в своих интересах.

Я чувствовала, что этот лекарь совсем не так прост, как хочет казаться. За прямолинейностью он прячет хитрый ум.

— У меня нет магии, и второй поток тоже не раскрылся, — выдала я часть информации, ожидая, что он скажет дальше.

— Госпожа, неужели у вас так было всегда? Я был уверен, что это точно не ваш случай. — Он повернулся к Лорель. — У вашей подопечной никогда не было магии?

Прежде чем Лорель что-то успела сказать, я выдала свой вопрос:

— Почему вы были уверены, что у меня есть магия?

Вереск снова повернулся ко мне.

— Госпожа Сансат, я близко общался с вашими родителями, и такого просто не бывает в природе, чтобы у двух одарённых магов было немагическое потомство. Так бывает, только если оба родителя немаги, вот почему рождение немага — достаточно редкое явление. Статистически.

Тут спорить было невозможно. Поэтому я задала другой вопрос:

— А как вы поняли сразу, что… что мне не ответили взаимностью?

В его глазах засверкали смешинки.

— Тут всё просто. Вы всё ещё в доме вашего дяди. Разве же истинный супруг, если только он не мерзавец или не нищий, оставит свою супругу в отчем доме? И… на балу нищих нет. Только мерзавцы.

Я и смутилась, и развеселилась от прямоты его ответа. Должна была догадаться сама, и мне стало стыдно за свою подозрительность, но как же хороша его подача! Лучше и не скажешь!

— У вас кончились вопросы? — с улыбкой поинтересовался он. Я кивнула, уже зная, что он спросит: — Тогда скажите, юная госпожа, как давно у вас нет сил?

Что он сделает, узнав о кулоне? Смогу ли я попросить его помочь мне?

— Господин лекарь, — у меня пересохло в горле, но я твёрдо смотрела ему в глаза. Я не знаю, в чём его цели, чего он хочет, поэтому я выжму максимум из всех вопросов, которые могу задать. — Прошу прощения, у меня всё же остался один вопрос. Почему сегодня нас посетили вы, а не человек, который приходил обычно?

Пару секунд Вереск смотрел в ответ, словно размышлял. А потом покачал головой и рассмеялся.

— Вы очень умная юная госпожа. И очень осторожная. Вы задали много вопросов, хотя опрашивать вас пришёл я. Но мне нечего скрывать. Будьте спокойны. — И он встретил мой взгляд, отвечая: — Я уличил моего подмастерье во лжи и махинациях, он многое от меня утаивал и брал деньги с господ, когда те просили что-то скрыть. Безобразное поведение, не правда ли?

— Правда, — прошептала я. Он заподозрил, что дядя тоже что-то скрывал, поэтому пришёл узнать? Он знал моих родителей — может ли это быть своеобразным проявлением заботы о дочери своих друзей?

— Так сколько лет у вас нет магии? С рождения?

И я решилась.

— Нет. В девять лет дядя дал мне это. — Я вытащила через цепочку чёрный кулон, и лекарь замер и весь подобрался, в его глазах мелькнул неподдельный ужас. Я не стала ждать его ответа, поняв по его реакции, что он этого не ждал и был очень неприятно удивлён, и задала свой главный вопрос: — Вы поможете мне его снять?