Глава 10.

Меня знобит, не смотря на то, что на маленькой кухне достаточно душно. Опять хочется рыдать, но слёз нет.  Где-то в глубине квартиры тикают часы, звучат приглушенные голоса, периодически скулит пёс, шипит кошка, что-то падает на пол. Надо было бы пойти шикнуть на мальчишек, развести пса и кошку по углам… а ещё лучше собрать все свои пожитки, детей и прочий свой цыганский табор и удалиться во свояси. Но вместо того, чтобы встать со стула, я ещё глубже зарываюсь в свитер и совсем не замечаю, как на кухни вновь появляется Анюта.

- Вроде уснул.

Она садится напротив меня, ее движения легки и как будто неуловимы. Она доливает нам вина, окидывает взглядом стол, оценивая, не надо ли заглянуть в холодильник. Удовлетворившись увиденным, она в конец расслабляется.

- Если повезёт проспит до утра.

От этих слов мне становится совсем тоскливо. Чувство личной убогости и бессильности с новой силой начинают терзать меня изнутри.

- Ань… Мы завтра уедем, честно, - пытаюсь оправдаться я. При этом Анюта вопросительно поднимает бровь, всем своим видом говоря: «Интересно и куда же?!». Но на этот вопрос, как и многие другие у меня просто нет ответов.

- Знаешь, Сань, ты можешь ещё раз 10 у меня попросить прощение…

-Могу… - печально соглашаюсь я, и самой же противно от того, насколько жалко это звучит.

-Можешь, можешь, не сомневаюсь. А ещё ты можешь продолжить  своё самобичивание и упаднические настроения. Но что-то мне подсказывает, что это не поможет нам решить наших проблем.

- Наших?

- Наших, наших. Ведь пока ты не решишь свои проблемы, ты останешься здесь… И это к слову даже не обсуждается! Лёлька с дядей Серёжей обещались через неделю быть, так что до их приезда я точно вас никуда не отпущу. Но, тем не менее, пока вы здесь, это крайне усложняет мой быт, в частности рушит все мои вечерние планы на мужа, - я виновато морщусь и пытаюсь начать извиняться опять. Но Анюта указывает на меня бокалом и продолжает. – Вот только попробуй, меня уже тошнит от слова извини, серьёзно. Раз вы остались здесь, то сегодняшний вечер я хочу провести в компании адекватного человека, а не нюни и плаксы. Если бы я этого хотела, я пошла бы и разбудила ребенка и слушала его вопли до скончания века.

Анюта (а домашние звали ее только так) была дочерью близких друзей моих родителей, а заодно и училась со мной в одной школе. Пол жизни прожив в соседних дворах, мы поначалу были друзья – не разлей вода. Потом подростковый возраст и разные интересы как-то развели нас, два года разницы когда-то оказались непреодолимой пропастью. А после того как я родила Стаса и вышла замуж, контакты совсем были утеряны. Из рассказов родителей я знала кое-что о ее жизни, например, что она успешно выучилась на учителя географии, потом встретила милого парня Олега, за которого в последствии и вышла замуж. А почти год назад стала мамой замечательного мальчугана Сережки.

Как мы оказались здесь? Я позвонила маме и узнала про то, что наши графики не совпали. Пока я стояла посреди вокзала и взвешивала все возможные варианты, мама позвонила Анюте. Затем Анюта позвонила мне и велела стоять на месте и никуда не двинуться. Уже через полчаса Олег забирал нас с вокзала, правда, в его машину мы бы все не поместились, поэтому пришлось опять звонить в службу такси.

 Аня встретила нас дома, держа на руках Сережку, который при нашем виде невесело скукслся. И если честно, я его понимала, сама бы скривилась и поскорее бы дверь захлопнула. А вот Анюта ничего, улыбалась нам так, как будто только нас в их жизни и не хватало.

Они жили в небольшой двухкомнатной квартире, поэтому вопрос с расселением решили достаточно быстро. Одну комнату они оставили за собой, а вторую полностью отдали нам. Мы завалили весь пол матрасами, подушками и одеялами, заботливо позаимствованных у соседей. Затем мы все по очереди обедали, мылись, переодевались. Пару раз сбегали в магазин, выгуляли собаку. Нас было так много, что одни только водные процедуры заняли у нас более трёх часов, и это без учета Ромкиной оккупации ванной комнаты. День вышел сумбурный, поэтому мои все в десять вечера уже валялись на матрасах и живо что-то обсуждали, при этом не менее активно зевая. Анюта уложила сына спать, и, оставив Олега за главного во всем этом детском царстве, заперлась со мной на кухне:

- Ну ладно, давай рассказывай. 

- Что именно? – спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, к чему она клонит.

- Что у вас там случилось? Где Сашка?

____________

До дома всё-таки умудрилась доехать без приключений, что было странно, потому что гнать я начала ещё на выезде из центра. В рекордные сроки добираюсь до посёлка, и, только попав на территорию нашего участка, начинаю понимать как же мне плохо. Пока, правда, только физически – меня мутит, и ноги плохо слушаются. Бросаю машину на подъезде к гаражу. На крыльце сидят близняшки и Кирилл, перед которыми носится Бакс. На автомате прошу, чтобы не сидели на холодном, и, не останавливаясь, прохожу мимо. Меня уже начинает мотать из стороны в сторону, поэтому идти по лестнице не так легко. Здесь меня и нагоняет Кирилл:

- Мам, мам… - растерянно зовёт он и ловит меня за руку.

Я пытаюсь сфокусировать свой взгляд на нём, но получается так себе. Может быть, мне повезёт и он решит, что мать просто пьяна? Но Кирилл не отпускает меня, в его взгляде появляется тревога.

Собираюсь с последними силами и свободной рукой глажу его по вихрастой макушке:

- Я в порядке, в порядке… Просто голова болит. Попроси Дамира, чтобы заказал пиццу на ужин. Мне прилечь надо.

В его взгляде перемешались испуг и растерянность, но Кирилл всё же отпускает меня. Я даже, кажется, улыбаюсь. Поднимаюсь на второй этаж и, наконец, оказываюсь во власти нашей спальни, за дверью слышен топот Кирилла и его громкое: «Стааааассссс».

Не знаю, через сколько появляется Сашка. Через 20 минут или два часа. Сначала до меня доносится шум: топот, голоса детей, восторженные крики Кристины и Вики: «папа!». Слышу  сбивчивый рассказ Стаса, забывшего обо всех утренних обидах. Догадываюсь, как тот просит у Саши что-нибудь сделать со мной. Не знаю, что отвечает ему отец, но через минуту дверь спальни открывается и на пороге появляется Чернов. Обутый и полностью одетый. За его спиной маячат дети, но он командует им «кышь» и закрывает дверь, отрезав все пути к отступлению. Поразительно, но ещё мгновение назад наша спальня казалась мне укрытием ото всех бед, но оказавшись наедине с мужем, чувствую себя в ловушке.

Я стою у окна, на улице уже начинает темнеть. Интересно, кто-нибудь догадался загнать собаку домой? И заказали ли дети пиццу?

 - Сань, - опять шепчет Сашка. Боже, как же я любила когда-то его голос.

Но я не оборачиваюсь, всё ещё смотрю в окно и пытаюсь сосредоточиться на своих жалких мыслях о собаке и пицце. Понимаю, что это трусость, и сама себя ненавижу за это. Сашка ещё какое-то время стоит у двери, а потом всё же решается подойти ко мне. Стоит за моей спиной и почти не дышит, по крайней мере я не слышу. Потом осторожно касается моего плеча, но я отлетаю от него в другой конец комнаты:

- Никогда … не… трогай… больше … меня! – тщательно выговариваю я каждое слово.  

Его руки сжимаются в кулаки, но скорее от непонимания, куда их сейчас деть, чем от злости.

- Сань, я виноват, понимаю. Но, давай, попробуем поговорить.

Я упрямо вздергиваю подбородок, и видимо качаю головой, потому, что Сашка тут же добавляет:

- Нам это нужно, ты же понимаешь, - он выглядит таким рассудительным, что у меня зарождается ощущение, что это я сегодня что-то натворила. И от этого становится так обидно.

- Не понимаю… ничего не понимаю, вообще. Боже мой, какая же я дура наивная. Я же сегодня весь день металась по  Москве, искала тебя, переживала как там Сашенька с его работой, делами… А он… Хорошо хоть провёл время, а?

Сашка кусает губы и виновато отводит глаза, видимо не выдержав моего безумного взгляда. Я нервно откидываю волосы назад и продолжаю свою гневную тираду, сама не замечая того, как перехожу на крик:

- Хотя нет, не отвечай, не хочу знать! Чёрт, Чернов, что же ты натворил!

Дышу тяжёло и почему-то хрипло.

- Натворил, да… С радостью бы сказал, что не понимаю, как всё случилось, что всё это была случайность…

- И мне от этого легче должно стать?!

- Нет, не должно… Но, Сань, это всё такая ошибка, клянусь…

- Ошибка?! – мне тошно от того, что он говорит шаблонами, мне противно от того, что я отвечаю ему тем же. Но как разговаривать иначе, я не представляю. – Ошибка  - это то, что я целыми днями сижу и жду, что ты сегодня осчастливишь нас своим присутсвием.  Ошибка – это то, что я верю, что ты несчастный впахиваешь целыми днями. Ошибка – это то, что я на прошлой неделе тебе в квартиру шторы выбирала! Гениальное решение, сплавить семью за город, а самому купить квартиру и таскать туда баб! Как давно тебе всё равно на нас стало?! Это кем надо быть…, - меня несёт, и я кричу обо всем, что идёт в голову. Первые предвестники надвигающейся истерики, но Сашка обрывает меня своим жёстким «стоп». Почему-то тоже начинает злиться:

- Какие бабы?! Одна женщина, одна… никого больше, за все эти годы…, - но я не хочу слушать его объяснения, хватаю первые попавшиеся вещи, пытаюсь зашвырнуть в него подушкой. Сашка перепрыгивает через кровать, хватает меня за руки, пытается прижать к себе. Я отбрыкиваюсь, но все движения уходят в никуда. Чем сильнее я дёргаюсь, тем сильнее он держит меня. Потом я замираю, и в один момент просто повисаю у него на руках. И мы молчим, никогда не думала, что тишина может доставлять столько боли.  

Утыкается носом мне в макушку и опять шепчет:

- Сань, ты, правда, веришь в то, что говоришь? Ты, правда, думаешь, что я такой? Что я сплавил вас? Что мне всё равно на тебя или детей?

Ничего не отвечаю. Считаю ли я действительно так? Видимо он воспринимает моё молчание как шаг на встречу, поэтому даже трётся щекой об мои волосы. Он него пахнет свежестью и хвоей, и немного горьким апельсином. Такой знакомый запах, вот только какая жалость, что душ он сегодня принимал с другой. Я не выдерживаю, и со всего размаха даю ему пощечину. Сашка от неожиданности ослабляет хватку, и я вновь отталкиваю его:

- Сказала же, не трогай меня!

- Ладно, ладно! – он тоже раздражён, но пока ещё сдерживает себя. И в доказательство своих слов даже выставляет руки перед собой, как бы успокаивая меня.

- Саш, уходи, уезжай, прошу тебя. Уйди, пожалуйста, исчезни, - почти молю его я.

Он не отвечает. Только напрягается весь, становится каким-то жёстким и каменным.

- Хорошо… - наконец-то, зло соглашается он и выносит свой вердикт. – Нам нужно остыть, иначе мы с тобой договоримся. Только, Саш, это ещё не конец.

- Тогда что, скажи мне, что это? Не уже ли ты думаешь, что я прощу? Наше «мы» умерло сегодня в жалких судорогах… Пфффф… салют… прах… похоронный марш… Уважаемые дамы и господа, приготовьте ваши платочки.

- Не говори так… Тебе плохо, знаю, я подвёл тебя. Но мы с тобой справимся, обязательно справимся. Как справлялись со всем остальным. Только скажи мне, что ты веришь мне. Что не будешь принимать поспешных решений.

- А что тут решать, и так понятно, что это конец…

- Нет! Не говори так,– выкрикивает Сашка. А потом устало добавляет. – С тобой сейчас невозможно разговаривать.

Я лишь морщусь. Значит это со мной невозможно разговаривать, а с ним можно?

- Чёрт, я не это хотел сказать, - правильно он понимает моё выражение лица. – Давай, просто успокоимся, хорошо? Возьмём тайм-аут. Я сейчас уйду, но вернусь обязательно, слышишь? Мы обязательно вернемся к этому разговору. Просто знай, это не конец… я не позволю.